Все главы здесь
Часть 1
Глава 17
Степан выскочил из хаты так, будто его кто вытолкнул — в одной рубахе, босиком, даже не заметив мартовского холодка, а он полоснул по лицу, по груди, но Степа будто и не почувствовал — внутри все горело и гулко билось, так, что казалось: еще немного — и сердце выскочит наружу.
Он бежал, не разбирая дороги, коротко, тяжело дыша, словно не ногами — всей душой рвался туда, где спала сейчас измучившаяся Настя, где только что была смерть совсем близко к ней и к ребенку — и все-таки отступила.
Перед самой хатой он вдруг резко остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Постоял, перевел дух. Прислушался сначала к своему дыханию, потом к тому, что там — за дверью. Тишина.
Та особенная, после родов, когда дом будто держит ее сам, боясь спугнуть хрупкий покой. Ни плача, ни крика, ни стона.
Степан прижал ладонь к груди — сердце все еще не успокоилось и колотилось так гулко, что отдавалось в горле, в ушах.
И в этот самый миг память, как всегда некстати, ударила больно и ясно. Катя!
Та же бессонная ночь, то же сначала радостное утро, та же тревога, тот же бег — только тогда он был мужем по праву, по любви, по жизни. Он так же стоял у двери, так же слушал тишину и ловил каждый звук, молясь, чтобы она закричала — лишь бы жива. Помнил, как сердце рвалось от страха и надежды, как думал о детях, о том, как они будут расти, как Катя будет смеяться, держа их на руках… как он снова будет ее любить, ловить каждый взгляд, каждую улыбку… Не сложилось, оборвалось, почти не начавшись.
Он стиснул зубы, отвел взгляд от двери, попытался отогнать воспоминание — ни к чему сейчас. Да и вообще никогда. Надо жить дальше и думать о живых. Но память стояла рядом — не укором, а тихой, не зажившей болью.
«Не сызнова… — мелькнуло в голове. — Токма бы не сызнова… Токма бы не также…»
Он перекрестился торопливо трижды, прочитал молитву и только после этого осторожно, почти на цыпочках, шагнул в сени — не как хозяин, не как муж, не как отец! А как человек, которому позволено быть рядом. А это немало.
Да, тогда он ждал детей, которых считал своими. Ждал, как ждут продолжения себя, своей крови, своей жизни. Он думал о них с простой, трудной мужицкой радостью и страхом — как прокормить, как вырастить, как уберечь. И сердце его билось за них так же, как билось за Катю.
А правда пришла потом — страшная, горькая… Уже когда и спросить было не у кого, и гневу некуда было деваться. И та правда выжгла внутри пустоту, но не смогла уничтожить главное — память о том, как он любил, как ждал, как был готов за этих детей жизнь отдать, не раздумывая.
И вот теперь…
Теперь он знал все с самого начала. Всю правду, без утайки. Знал, что Настя носит чужого ребенка, да и мог ли быть у Насти его ребенок? Девчушка, родившаяся у Насти, — не его кровь, не его плоть, не его продолжение. Знал это так же ясно, как вдруг почувствовал холод под босыми ногами и стук собственного сердца.
И все же — сердце билось точно так же, как и в ту ночь, когда он думал, что его жена родила ему его детей. Не тише, не слабее, не осторожнее, не так, как билось привычно, каждый день.
Он вдруг с изумлением и тихим страхом понял, что ждет эту девочку ровно тем же чувством, каким ждал тогда. Тем же внутренним напряжением, той же дрожью, тем же бессонным, выматывающим ожиданием. И что, если сейчас ему скажут: «Иди, смотри, возьми!» — он пойдет к ней так же, как шел бы к своему ребенку. И посмотрит как на свою, и возьмет в руки как родную. Не думая, не взвешивая, не рассуждая.
«Значить, не у крови дело… — мелькнуло в голове глухо и растерянно. — А у чем же, Господя?»
Он вспомнил деревенских мужиков, которые и своих-то детей частенько сторонились, морщились, отворачивались:
— Баба родила — пущай и нянчитси. Енто бабское дело — слюни подтирати да ссанье стирати.
А он вот стоит, взрослый, уже давно настоящий мужик, с пережитой болью, с потерей за плечами — и боится сделать лишний шаг, лишь бы не спугнуть чью-то чужую, но вдруг ставшую родной жизнь.
От этой мысли у него защемило в груди так, что он невольно прислонился лбом к косяку двери.
— Господя… — выдохнул он беззвучно. — Ты гляди, как оно вышло-то…
И в этом шепоте не было ни удивления, ни оправдания. Только тихое ожидаемое признание: сердце его, как оказалось, живет по своим законам — и не спрашивает ни у разума, ни у правды…
Степан осторожно, почти неслышно ступил на порог и замер, будто боялся даже дыханием нарушить то хрупкое пока еще спокойствие, что установилось в хате после ночи, полной боли и ожидания.
Первым делом он глянул в угол, где стояла кровать, а на ней он увидел Настю. Она спала, сбившись к стене, укрытая кое-как, с растрепанной косой, выбившейся из-под платка, и в этом сне была такой маленькой, тоненькой, что сердце у него болезненно сжалось.
«Совсема сама ишо девчушка», — подумал он вдруг с неожиданной ясностью.
Не баба еще, не хозяйка, не мать — девочка, уставшая до изнеможения, вымотанная, израненная, но живая. Лицо у нее было бледное, почти прозрачное, губы приоткрыты, дыхание ровное, неглубокое, и в этом дыхании было столько уязвимости, что Степану захотелось подойти, поправить одеяло, прикрыть ей плечо, как прикрывают ребенка, болезненного, кричавшего всю ночь и лишь под утро уснувшего.
Он так и не решился. Только постоял, глядя с нежностью, запоминая каждый изгиб.
Потом, ступая на носках, он тихо прошел дальше, в светлицу.
Там, на лавке, прикорнув, сидела Лиза. Уснула, видно, сидя, тоже намаялась. Но стоило двери скрипнуть еле слышно, как она встрепенулась, вскинула голову и сразу же, признав Степана в вошедшем, будто преобразилась вся — глаза наполнились светом, лицо дрогнуло, и она поспешно подошла к несостоявшемуся зятю:
— Степ… — прошептала она, заглядывая ему в глаза. — А я ить не слыхала, как ты вошел. От токма чичас и увидала тебе.
Она подошла ближе, обняла Степана, он не противился, а тоже приобнял ее и погладил по платку.
— Катенька у нас народиласи, — сказала Лиза тихо, но с такой радостью, что у Степы защипало в глазах.
И в этом «у нас» было все: и боль, и память о своей Кате, и благодарность Насте, и надежда, и что-то еще, глубинное, женское, что словами не выговаривается. Наверное, любовь.
Лиза подвела его туда, где лежала маленькая Катюша.
Степан глянул — и дыхание у него сбилось.
Маленькое, сморщенное личико, все еще с тенью синевы, которая не давала глазам радоваться до конца; крохотный ротик, чуть дрогнувший во сне; грудка, едва заметно, но все-таки поднимающаяся.
— Живая, дышить, — радостно прошептал Степан.
Лиза заплакала, не стесняясь.
Он не протянул руку, чтобы коснуться — побоялся. Только стоял, смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое и светлое одновременно, будто сердце, уставшее от потерь, вдруг снова вспомнило, зачем оно бьется.
— Катенька… — повторил он шепотом несколько раз, почти неслышно, и сам не понял, к кому обращается — к ребенку ли, к покойной жене, к судьбе ли, что снова, несмотря ни на что, положила ему на ладони чью-то жизнь.
— Токма слабенькыя совсема. Ить бабка Лукерья шибко долго яе выхаживала-то. И мене потома сказывала — береги, мол, пуще глазу, — прошептала Лизавета, не отрываясь глядя на малышку.
— Ничевой, ничевой! Усе ладно будеть. Бабка рядом, дед тожеть. Травы да молитвы — недюжинную силу имеють. От так. Иди-ка ты, поспи, тетка Лиза! А я тута сам.
Лиза тут же замахала на него руками:
— Ты чевой удумал? Нет и нет! И думать не моги. Я жа бабке обещаласи — пуще глазу. А вдруг чевой? Нет, Степка. Хошь — так и оставайся подсоблять. А уйти — нет и не проси мене. Хочь режь дажеть.
Степан с благодарностью глянул на Лизу и проговорил:
— Ведал ли кто, тетка Лиза, што такой можешь быть?
Лиза подмигнула Степе:
— Ить я и сама не ведала. И скажу тебе, Степка, — удивляюси я на себе. Я ить енто? А мабуть, и не я?
Лиза засмеялась тихонько, радостно. И Степа вместе с ней.
Милмои други! Благодарствую Вама за то, што читаете мои россказни!
а подсобить чуток тожеть можна здеси 🤣
Татьяна Алимова