🐐Манька исчезла снова. Третий раз за неделю, и всё по одному и тому же расписанию — около пяти вечера, когда солнце уже валилось за берёзы, а Лидия Петровна шла закрывать курятник.
Сначала она грешила на волков. Потом — на цыган, которые, по слухам, проезжали через дальнюю деревню. А потом увидела всё своими глазами: коза, тугая и серьёзная, как директор совхоза, разбежалась от сарая, подобрала под себя ноги — и перемахнула через метровый штакетник так, будто всю жизнь только этим и занималась.
— Манька! — крикнула Лидия Петровна, выронив ведро. — Манька, паршивка, ты куда?!
А Манька уже была на той стороне. У соседа Николая. У человека, с которым Лидия Петровна не разговаривала восемь лет, два месяца и — она считала — одиннадцать дней.
Про межу и про молчание
Чтобы вы понимали весь масштаб трагедии, надо объяснить про межу.
Восемь лет назад Николай поставил новый забор. И поставил его, по глубокому убеждению Лидии Петровны, на сорок сантиметров вглубь её законной территории. Сорок сантиметров! Там, между прочим, рос куст крыжовника, который сажал ещё её покойный Витя.
— Лида, ну где сорок, где? — разводил руками Николай тогда. — Тут от силы пятнадцать!
— А пятнадцать — это, по-твоему, ничего? Это, по-твоему, можно у вдовы оттяпывать?
Слово за слово. Николай сказал, что она «считает каждую травинку, как скупой рыцарь». Лидия Петровна ответила, что он «как был при жизни Зои подкаблучником, так и помер бы им, да каблука не осталось».
Это было лишнее. Зоя, жена Николая, умерла за год до того. И Лидия Петровна сама это понимала — поняла прямо в ту секунду, как договорила. Но извиняться было уже поздно: гордость встала между ними, как тот самый забор.
С тех пор — тишина. Здоровались сухо, через раз. Если встречались у колодца — отворачивались к воде. Посёлок маленький, все всё знали и давно махнули рукой: «Ну, эти двое. Им бы только бодаться».
Бодаться. Вот уж точно.
Варенье и одиночество
Лидия Петровна варила лучшее варенье в посёлке. Это был не комплимент, а медицинский факт.
Малиновое — с лёгкой кислинкой, чтоб не приторно. Вишнёвое — с косточкой, для аромата. Крыжовенное «царское», изумрудное, по рецепту, который она никому не выдавала даже под пыткой.
Банки стояли в погребе ровными рядами, как солдаты на параде. Каждую осень их набиралось штук восемьдесят. А съедала Лидия Петровна — ну, баночек пять. Остальное раздавала.
Дочь приезжала из Калуги раз в месяц, забирала десяток банок, целовала в щёку, говорила «мам, ну зачем ты столько варишь, мы не съедаем» — и уезжала. А Лидия Петровна снова варила. Потому что когда варишь — руки заняты, и в голове не так пусто.
Манька появилась два года назад. Купила её Лидия Петровна на рынке скорее от тоски, чем по хозяйственной надобности. Коза оказалась с характером — упрямая, нахальная, с жёлтыми глазами древнегреческого философа. Зато тёплая. Когда Лидия Петровна сидела вечером на крыльце, Манька подходила, тыкалась тугим тёплым боком и вздыхала так по-человечески, что становилось чуточку легче.
Только вот теперь эта тёплая нахалка повадилась к врагу.
Поход на вражескую территорию
На третий день Лидия Петровна не выдержала.
Она надела чистую кофту — сама не зная зачем, — взяла палку (мало ли, собака у него) и пошла к калитке Николая. К той самой калитке, мимо которой ходила восемь лет, отвернувшись.
Рука на щеколде дрогнула.
— Это я по делу, — сказала она вслух, непонятно кому. — Это я не мириться. Это я козу забрать.
Калитка скрипнула — тонко, жалобно, будто тоже удивилась.
Двор у Николая был запущенный. Не грязный — а именно одинокий: некрашеная лавочка, заросшая тропинка, на верёвке сохла одна-единственная рубаха. У вдовца-мужчины свой особый беспорядок, в котором сразу видно — некому подсказать, где что должно лежать.
А у малинника стояла Манька. И — нагло, не торопясь — объедала самые верхние, самые сладкие ягоды.
— Ах ты! — Лидия Петровна замахнулась палкой. — А ну пошла отсюда! Совесть есть?!
— Совести у неё нет, — раздался голос с крыльца. — Я проверял.
На крыльце сидел Николай. Постаревший — за восемь лет они оба постарели, но друг друга не видели вблизи и потому не замечали. Седой совсем стал. И худой.
Лидия Петровна выпрямилась.
— Твоя малина — твои проблемы. Я за козой.
— Да забирай. — Николай и не думал вставать. — Только она не уйдёт. Она тут… столуется.
— Столуется?!
— Третью неделю. — Он почесал затылок. — Слушай, Лид. Ты только не ругайся сразу. Пойдём, покажу кое-что.
Корки от яблок
Он повёл её вдоль забора. Лидия Петровна шла следом, держа палку наперевес, как часовой.
И вот у самого штакетника, со стороны Николая, она увидела это.
Корки. Яблочные корки, аккуратной горкой. Свежие, ещё влажные. И рядом — пара морковок, надкусанная капустная кочерыжка, горбушка хлеба.
— Это что? — нахмурилась Лидия Петровна.
Николай помолчал. Поковырял землю носком сапога.
— Это я ей… подкладываю.
— Кому?
— Маньке твоей. — Он наконец поднял глаза. — Чтоб приходила.
Лидия Петровна стояла, и до неё доходило медленно, как доходит горячий чай до замёрзшего человека.
— Ты… специально приманиваешь мою козу?
— Специально, — вздохнул Николай. — Ты прости. Я знал, что ты её хватишься. Думал — может, придёшь.
— Зачем тебе, чтоб я пришла?
И вот тут он сказал то, от чего у Лидии Петровны палка выпала из рук.
— Поговорить хотел, — тихо сказал Николай. — Восемь лет хотел. А как подойти — не знал. Гордость, будь она неладна. У колодца тебя увижу — слова в горле застревают. А тут думаю: коза-то ходит туда-сюда, её-то забор не держит. Пускай, думаю, она… вроде как письма носит.
— Какие письма?
— Никаких. — Он улыбнулся горько. — Просто она от тебя — и пахнет твоим двором. Сеном твоим, вареньем твоим. Постоит она тут, поест — а я будто с тобой рядом постоял.
Лидия Петровна молчала. В горле что-то тугое сжалось.
Манька, как ни в чём не бывало, подошла, ткнулась тёплым боком ей в ногу и посмотрела снизу вверх своими жёлтыми философскими глазами. В этих глазах было что-то очень похожее на «ну наконец-то, два дурака».
Чай на вражеской территории
— У тебя варенье хоть есть к чаю? — спросила вдруг Лидия Петровна. Сама не поняла, как вырвалось.
Николай растерялся.
— Откуда? Я ж не варю. Зоя варила, а я… — Он махнул рукой. — Сахар с чаем, и то ладно.
— Сахар с чаем, — фыркнула Лидия Петровна. — Мужики. Сиди тут.
Она развернулась, перешагнула через свою — заметьте, свою! — межу, ушла к себе, гремела там в погребе, и вернулась через десять минут. С двумя банками. Малиновое и «царское» из крыжовника.
Николай смотрел на банки так, будто она ему золотые слитки принесла.
— Это… мне?
— Это к чаю. Ставь чайник, раз позвал.
Чайник у Николая был старый, эмалированный, с отбитым носиком — Лидия Петровна помнила его ещё с тех времён, когда они дружили домами. Когда Витя был жив, и Зоя была жива, и они вчетвером сидели вот за этим самым столом, и было шумно и хорошо.
Чай пили долго. Манька паслась во дворе и, кажется, очень собой гордилась.
— А межа-то, — сказал вдруг Николай, разламывая горбушку, — межа-то правда твоя была. Я потом померил. Двадцать сантиметров с твоей стороны прихватил. Хотел переставить, да думал — сейчас полезу, ты решишь, что я перед тобой выслуживаюсь.
— Двадцать, — покачала головой Лидия Петровна. — А я-то была уверена, что сорок.
— Где сорок, где. — Он усмехнулся. — Считаешь, как скупой рыцарь.
— А ты как был подкаб… — Она осеклась. И вдруг тихо добавила: — Прости меня. За тогда. Про Зою. Я… не должна была.
Николай долго молчал. Потом сказал — глухо, в чашку:
— Восемь лет я это слово ждал. Спасибо, Лид.
Про то, как мириться
Дальше пошло легче. Как будто кто-то открыл заслонку, и восемь лет накопленного потекли наружу — обиды, новости, воспоминания, всё вперемешку.
Оказалось, у Николая давление и он один не справляется с огородом — половина грядок заросла. Оказалось, у Лидии Петровны прохудилась крыша на сарае, а звать рабочих из посёлка дорого. Оказалось, они оба не спят по ночам и оба смотрят один и тот же дурацкий сериал, чтоб заснуть, и оба его ругают, но смотрят.
Оказалось, что одиночество у них было одно на двоих, только разделённое забором.
— Я тебе крышу-то починю, — сказал Николай. — Завтра приду с инструментом.
— А я тебе грядки прополю. И варенья ещё принесу. Что ж ты, бедолага, без варенья восемь лет жил.
— Жил как-то. — Он помолчал. — Плохо жил, Лид.
— Я тоже, Коля. Я тоже.
Финал, в котором коза всё устроила
К вечеру Лидия Петровна шла домой. Манька трусила рядом — на этот раз через калитку, не перепрыгивая, как приличная.
У своего крыльца Лидия Петровна остановилась. Обернулась на соседский дом. В окне горел свет — тёплый, жёлтый. И на сердце было так, как не было давно: будто кто-то протопил выстуженную за долгую зиму комнату.
Манька вздохнула и ткнулась ей в ногу тугим тёплым боком.
— Ты что ж это, — сказала ей Лидия Петровна, наклонившись и почёсывая жёсткую шею, — ты, выходит, не объедала его малину, а нас, двух старых дураков, мирила?
Манька посмотрела на неё своими жёлтыми философскими глазами. И в них было что-то очень похожее на «давно пора было, хозяйка».
С того дня забор между двумя дворами как-то незаметно перестал быть границей. Манька ходила туда-сюда через калитку, которую теперь не запирали. Николай починил крышу. Лидия Петровна заставила его погреб банками с вареньем — малиновым, вишнёвым, крыжовенным «царским».
А корки от яблок Николай подкладывать перестал.
— Зачем теперь? — сказал он. — Ты и так приходишь.
— Прихожу, — согласилась Лидия Петровна. И добавила, разливая чай: — Только ты, Коль, всё равно подкладывай. Манька привыкла. Заслужила, паршивка.
И они оба засмеялись — впервые за восемь лет, два месяца и одиннадцать дней. А коза стояла у забора, который больше ничего не разделял, и жевала яблочную корку с видом сделавшего своё дело почтальона.
Дорогие мои читатели! Иногда между двумя хорошими людьми встаёт всего лишь забор да упрямство — а чтобы его разрушить, хватает одной нахальной козы и горстки яблочных корок. Если эта история согрела вам душу и заставила улыбнуться — поделитесь ею с тем, с кем вы давно хотели помириться, да всё откладывали. А чтобы не пропустить новые тёплые истории про животных и людей — подписывайтесь на канал. У меня этих историй ещё целый погреб — ровными рядами, как баночки с вареньем. ❤️