Анна заметила его в четверг, в начале июня.
Она как раз варила вторую чашку кофе — без второй чашки иллюстрации к детской книжке никак не желали оживать — и вышла на балкон проветрить голову. На её любимом плетёном кресле, поджав под себя лапы и развалив пушистое рыжее пузо на солнце, спал кот.
Огромный. Толстый. С белыми «носочками» и таким выражением морды, будто это он снимает квартиру, а Анна просто иногда заходит полить цветы.
— Эээ… здравствуйте, — растерянно сказала Анна.
Кот приоткрыл один глаз, оценил её, признал неопасной и закрыл глаз обратно.
Анна постояла, посмотрела. Пятый этаж. Никаких пожарных лестниц. Соседних балконов — только справа, и до них метра полтора пустоты. Как он сюда попал — было решительно непонятно.
— Ну ладно, спи, — сказала она и ушла дорисовывать ёжика.
В 17:00, когда она снова вышла за сигаретой (бросала уже третий год, и почти получалось), кота не было. Только примятая подушка на кресле и один рыжий волосок, прилипший к перилам.
«Приснилось», — решила Анна.
На следующий день, ровно в два часа дня, кот был на месте.
Через неделю Анна уже знала: он приходит в 14:00 и уходит в 17:00. Минута в минуту. Будто на работе.
Где он живёт, как добирается — оставалось загадкой. Анна жила одна, тридцать четыре года, фрилансер-иллюстратор, любила тишину, крепкий кофе и чтобы никто не лез в её жизнь. Кот идеально соответствовал последнему пункту: не лез, не мяукал, не требовал. Просто приходил спать.
На второй неделе она положила ему на кресло старое полотенце — «чтоб шерсть не оставалась». На третьей — поставила миску с водой. На четвёртой — купила в супермаркете маленькую упаковку сосисок «для кота».
— Я тебя не кормлю, — сурово объясняла она, протягивая сосиску. — Я просто угощаю. Один раз. И всё.
Кот съедал сосиску, благосклонно позволял почесать себя за ухом ровно три раза и снова закрывал глаза.
Анна назвала его Михалыч. За солидность.
В середине июля что-то изменилось.
Анна сидела за компьютером, искала вдохновение — никак не давалась обложка к новой книжке. Краем глаза она видела Михалыча на балконе. И вдруг подумала: а что, если он не бездомный? Вот эта вычесанная шерсть. Вот эти подстриженные коготки. Вот этот сытый вид и презрение ко второй сосиске. Кто-то же о нём заботится.
А значит — кто-то его ищет.
Эта мысль почему-то царапнула. Анна посмотрела на спящего рыжего нахала и поймала себя на том, что не хочет, чтобы его искали. Чтобы он принадлежал кому-то ещё. Чтобы у этого «офиса с 14 до 17» был какой-то другой адрес.
— Ну и дура же ты, Аня, — сказала она вслух. — Привязалась к чужому коту.
Михалыч во сне дёрнул ухом.
В тот же вечер она решила: завтра проследит. Просто из любопытства. Просто чтобы знать.
В 16:58 Михалыч потянулся, зевнул так, что было видно все его клыки, неспешно слез с кресла и пошёл в угол балкона.
Анна на цыпочках стояла в комнате и смотрела через щёлку в шторе.
Кот подошёл к перилам в самом дальнем углу — там, где балкон стыковался с фасадом дома, — и, не торопясь, ловко перемахнул на узкий карниз. Карниз шёл вдоль стены и заканчивался у вентиляционной решётки. Михалыч прошёл по нему как по бульвару, обогнул решётку и исчез за углом — там был козырёк, а под козырьком, видимо, чей-то балкон.
Анна выдохнула. Сердце колотилось так, будто это она только что прошла по карнизу.
«Соседи», — поняла она. — «Просто соседи».
Она надела тапки, кофту поверх домашней футболки и вышла на лестничную клетку. Этажом ниже жила какая-то пожилая женщина — Анна видела её пару раз у лифта. Маленькая, в платочке, с авоськой.
Анна спустилась и позвонила.
Дверь открыла та самая женщина — лет семидесяти, в выцветшем халате, седые волосы собраны в пучок. Из квартиры пахло валерьянкой, борщом и чем-то лекарственным.
— Здравствуйте, — сказала Анна. — Извините за беспокойство. Я ваша соседка сверху. У вас, случайно, нет рыжего кота?
Лицо женщины расплылось в улыбке — мягкой, домашней.
— Есть, деточка. Барсик. Он у меня старичок уже, тринадцать лет. А что, шумит? Он, бывает, по ночам гоняет, я уж его ругаю…
— Нет-нет, — заторопилась Анна. — Он… он ходит ко мне на балкон. Уже месяц как. Каждый день, с двух до пяти.
Женщина прижала ладонь к щеке.
— Ох ты ж, шалопут… А я-то думаю, чего он среди дня всегда спит так крепко — не добудиться! А он, оказывается, в гостях!
И вдруг засмеялась — тихим, девчоночьим смехом, от которого у Анны почему-то защемило в груди.
— Деточка, а вы зайдите, чаю? Я как раз пирог пеку, с яблоками. Меня Вера Степановна зовут.
— Анна, — сказала Анна. И зашла.
За чаем выяснилось, что Вера Степановна каждый день ложится спать ровно в два часа дня — «врач прописал, давление». Спит до пяти. И всё это время была уверена, что Барсик спит рядышком, на пледе в ногах.
— Я ж его глажу, когда просыпаюсь, — недоумённо говорила Вера Степановна. — Он тёпленький, мурчит…
— Так он, наверное, в пять как раз и возвращается, — улыбнулась Анна. — Я думала, он у меня уходит. А он у вас как раз приходит. К пробуждению.
— Ах он жулик, — покачала головой Вера Степановна. И снова засмеялась.
Пирог был восхитительный. Тонкое тесто, много яблок, чуть-чуть корицы. Анна вдруг поняла, что давно — наверное, с тех пор, как уехала от мамы из другого города — никто не наливал ей чай в чашку с блюдцем. Просто в чашку с блюдцем. С вареньем в розетке.
Они проговорили до восьми вечера.
Вера Степановна, оказывается, всю жизнь проработала художником-оформителем в типографии. Анна показала ей на телефоне свои иллюстрации к детской книжке — и Вера Степановна сначала ахнула, а потом так точно подсказала про композицию обложки, что у Анны мурашки пошли по спине.
— А вы заходите, деточка, — сказала Вера Степановна на прощанье. — У меня тут одной-то скучно. Сын в Питере, звонит по воскресеньям, и всё. А я ведь ещё бойкая, я ведь ещё и помочь могу, и пирог испечь…
— Зайду, — сказала Анна. — Обязательно.
И, поднимаясь по лестнице, поняла, что зайдёт. Не из вежливости. Просто зайдёт.
На следующий день, в 14:00, Михалыч-Барсик как ни в чём не бывало явился на балкон. Развалился на кресле. Закрыл глаза.
Анна вынесла ему сосиску. Почесала за ухом ровно три раза.
— Ну ты и жук, — сказала она. — Двойного агента из себя строишь.
Кот приоткрыл один глаз. И, Анне показалось, очень довольно прищурился.
В 16:55 он спрыгнул с кресла, потянулся и неторопливо пошёл к карнизу — на свою «вторую смену», к Вере Степановне, к мурлыканью у её ног, к пробуждению от давления.
А в 17:10 у Анны зазвонил домофон.
— Анечка, — сказал в трубке знакомый домашний голос. — Я пирог испекла. С вишней. Спускайтесь.
Анна улыбнулась, выключила компьютер и пошла обуваться.
На балконе, на спинке плетёного кресла, на солнышке, лежал один-единственный рыжий волосок.
Маленький посланник, который, сам того не зная, соединил двух одиноких женщин — одну сверху, одну снизу — через узкий карниз пятого этажа.