В тот день полы в доме Рубинштейнов мыли с самого утра.
Младших выгнали из комнаты. Лучшую посуду достали с полки. На стол положили чистую скатерть. Мать почти не разговаривала. Отец два раза проверил стул у окна и велел убрать всё лишнее: корзину с бельём, детские башмаки, треснувшую чашку, которую всё никак не выбрасывали.
Хая стояла в дверях и смотрела. Она знала такую уборку. Так не готовились к соседке, так не встречали родню. Так ждали человека, перед которым надо было показать дом с лучшей стороны. И старшую дочь тоже.
На кровати лежало праздничное платье. Мать разгладила рукав, поправила воротник и задержала ладонь на ткани. Платье было хорошее. Слишком хорошее для обычного вечера.
— Кто придёт? — спросила Хая.
Мать не ответила. Хая подошла ближе, посмотрела на платье и сразу сказала:
— Нет.
Мать села на край кровати. Руки у неё были красные от холодной воды и мыла. С утра эти руки стирали, варили, зашивали, вытирали младшим носы, поправляли ленты. Теперь они лежали на праздничном платье.
Мать стала говорить, что человек хороший. С делом. С домом. Не пьяница. Для девушки без большого приданого это удача. Хая слушала и смотрела на платье. Чем дольше мать хвалила жениха, тем яснее было: больше хвалить там нечего.
— Сколько ему лет?
Мать помолчала.
— Тридцать пять.
Хая усмехнулась.
— Значит, лысый.
Мать вскинула глаза, но ругаться не стала. Только велела ей надеть платье и не злить отца раньше времени. Раньше времени, позже времени — какая разница. Отец всё равно рассердится, если она скажет "нет". А она уже сказала.
До вечера оставалось несколько часов. Хая прожила их как обычно: быстро и без лишних слов. Она отнесла мокрую тряпку во двор, вернулась, убрала с пола игрушки младших, проверила чашки из лучшего набора и поймала сестру, которая пыталась стащить кусок сахара со стола. Сахар берегли к чаю для гостя.
В этот день всё лучшее было для него.
Так в доме часто бывало. Младшие донашивали старые ленты, мать работала с утра до ночи, отец считал деньги, Хая следила, чтобы ничего не потерялось, не разбилось и не развалилось окончательно.
Денег всегда не хватало. Хая понимала это давно. Если отец дольше обычного сидел над бумагами, значит, на неделе будут экономить. Если мать пересчитывала монеты дважды, значит, мясо не купят. Если взрослые вечером говорили тише, значит, снова речь о приданом.
Приданого почти не было. И это многое решало.
Хая была старшая. Ей первой доставались поручения и взрослые разговоры. Младшие могли шуметь, плакать, просить ещё хлеба, спорить из-за лент. Хая уже знала, когда лучше не просить ничего.
Иногда отец посылал её в лавку или на рынок. Она умела быстро идти, крепко держать кошелёк и проверять сдачу так, что торговцы начинали сердиться. Однажды продавец попытался дать ей меньше. Хая положила монеты обратно на прилавок и стала ждать. Мужчина посмотрел на неё, хмыкнул и добавил недостающее.
— С такой не поторгуешься, — сказал он кому-то за спиной.
Хая забрала покупку и ушла. Ей было приятно, но она не улыбнулась. Мать потом сказала, что девочке не к лицу так смотреть на людей.
— Опять ястребком.
Это слово иногда возвращалось. Не ласково. Скорее с усталостью. Хая и правда смотрела внимательно: на руки, на лица, на кошельки, на витрины, на чужие платья. На богатых женщин, которые выходили из экипажей и даже не смотрели под ноги. Она смотрела на них дольше, чем следовало. А потом ещё крепче держала кошелёк.
В тот день мать снова попросила её не смотреть ястребком.
Хая стояла у окна уже в праздничном платье. Платье сидело хорошо, и от этого было только хуже. Его выбрали не для радости. Его выбрали, чтобы показать её чужому мужчине.
Мать поправила ей прядь, отступила на шаг и оглядела: воротник, рукава, волосы, лицо. К обеду дом стал тихим. Сёстры ходили на цыпочках, хотя обычно их было слышно даже во дворе. Одна выглянула из-за двери, увидела Хаю в платье и спряталась. Другая сразу шепнула что-то третьей. В доме, где восемь дочерей, тайны долго не держались.
Отец вернулся раньше обычного. Он посмотрел на скатерть, на стулья, на посуду, на Хаю и кивнул. Ему понравилось, что всё готово. Лучше бы он сердился. С сердитым отцом было проще. Этот спокойный отец уже всё решил.
Гость пришёл вечером.
Он был не страшный. Обычный мужчина в хорошем сюртуке, с аккуратной бородой и лысиной, которую пытались прикрыть зачёсанные волосы. От него пахло табаком и мылом. Он вошёл уверенно, поздоровался с отцом, поклонился матери и сел на стул у окна. Стул для него и готовили.
Сёстрам велели не показываться, но они всё равно шуршали за дверью. Мать поставила чай. Хая вошла с подносом и почувствовала, как неприятно быть нарядной именно сейчас.
Гость посмотрел на неё спокойно. Не жадно, не грубо. Просто слишком спокойно.
— Старшая?
Отец ответил за неё:
— Старшая. Работящая.
Гость кивнул. В доме, сказал он, это важно.
Хая поставила чашки. Рука гостя лежала на столе рядом с блюдцем: ухоженная, тяжёлая, с короткими ногтями. Она вдруг представила, как эта рука берёт её за локоть. Не со злостью. Просто по праву. Ей стало противно.
Вечер тянулся долго. Отец говорил о делах. Гость отвечал важно и спокойно. Мать сидела ровно, почти не поднимая глаз. Хая должна была молчать, и она молчала. Почти весь чай.
Она видела, как отец следит за её лицом. Видела, как мать держит руки на коленях. Видела, как за дверью мелькнула тень младшей сестры. Все вели себя так, будто Хая уже согласилась. Главное — не испортить вечер.
Потом гость спросил, тихая ли девушка.
— Нет, — сказала Хая.
Тишина наступила сразу. Мать уронила ложечку на блюдце. Отец медленно повернул голову. Гость сначала не понял, потом усмехнулся и сказал что-то про характер.
Отец ответил сухо: характер пройдёт.
— Не пройдёт.
После этого он велел ей выйти.
Хая вышла спокойно. В коридоре младшие стояли кучкой. Самая маленькая смотрела так, будто Хаю сейчас уведут навсегда. Хая поправила ей воротник и прошептала, что никто её не заберёт.
За дверью голоса стали громче. Отец говорил быстро и жёстко. Мать что-то объясняла. Жених отвечал уже без прежней любезности. Хая стояла в коридоре и слушала. О ней говорили без неё. Вот это было обиднее всего.
Позже отец позвал её.
Гостя уже не было. Чашки убрали. Скатерть осталась на столе, и комната выглядела хуже, чем утром: будто праздник не получился, а следы убрать забыли. Отец сидел у стола. Мать стояла рядом с печью и смотрела в сторону. На ней было лицо человека, который уже пытался всё исправить и не смог.
Отец сказал, что Хая опозорила его. Что человек был хороший. Что у неё семь сестёр. Что он не может держать всех дочерей в доме до старости. Хая слушала. Дело уже было не в женихе. За её спиной стояли сёстры. Если старшая откажется, что сделают остальные? Тоже начнут выбирать?
Этого отец и боялся.
— Я не пойду за него.
Отец посмотрел так, будто увидел дочь впервые и она ему не понравилась.
— Тогда что ты будешь делать?
Ответа у Хаи ещё не было. Она знала только одно: если останется, придёт другой. Может, моложе. Может, хуже. Может, добрее. Но его снова выберут без неё.
— Уеду.
Мать резко подняла голову.
— Куда?
— В Австралию. К родне.
В коридоре кто-то ахнул. Младшие снова подслушивали.
Отец сначала даже не рассердился. Он просто устал. Сел тяжелее, чем раньше, провёл рукой по лицу и сказал, что она не понимает, что говорит. Одна не поедет.
После этого дом стал другим. Снаружи всё было как раньше: стол, печь, кровати, полка с посудой, младшие, которые всё время теряли ленты. Но Хая уже будто жила наполовину за дверью.
Отец почти не смотрел на неё. Мать плакала, когда думала, что никто не слышит. Сёстры ходили за Хаей по пятам, трогали её вещи, задавали глупые вопросы и сразу замолкали, если входил отец.
Хая продолжала жить как раньше. Носила воду, зашивала чулок младшей, проверяла суп, помогала матери развесить бельё. Чем ближе был отъезд, тем страннее казались эти дела. Она скоро уедет очень далеко, а всё ещё знает, где в доме лежат чистые тряпки.
Однажды вечером она увидела мать у зеркала. Мать сидела близко к лампе и осторожно наносила на лицо крем. Не для гостей. Не для мужа. Просто перед сном. Баночка была маленькая, аккуратная, почти пустая.
Хая остановилась в дверях. Мать заметила её в зеркале и сразу закрыла крышку.
На следующий день она достала несколько таких баночек и начала заворачивать их в ткань. Каждую отдельно. Потом все вместе. Крепко, чтобы не разбились в дороге.
Хая смотрела и не понимала, почему мать так возится с кремом. Нужны были деньги, адрес, билеты, тёплая вещь. А мать проверяла крышки и перекладывала баночки так бережно, будто это было самое важное.
Мать сказала, что в Австралии другой воздух и другая вода. Кожа испортится. Хая хотела ответить, что ей будет не до кожи, но не ответила. Она взяла свёрток и положила в узел глубже, между платьем и хлебом.
Сборы были простые. Никаких сундуков, никаких новых нарядов. Узел, пара вещей, адрес, немного денег. Всё, что можно было дать дочери, помещалось на краю кровати.
Мать поправила край узла и задержала пальцы на ткани.
— Не смотри там на всех ястребком. Люди этого не любят.
Хая чуть улыбнулась. Мягче у неё всё равно не получалось.
В последнюю ночь она почти не спала. Сёстры лежали рядом. Одна во сне прижала к себе её рукав. Хая осторожно высвободила ткань, но девочка снова потянулась за ней, не просыпаясь. Тогда Хая легла обратно и подождала.
За стеной тихо ходила мать. Отец один раз кашлянул и снова затих. Хая думала о дороге, о деньгах, о бумажке с адресом, о баночках в узле. Потом вспомнила руку жениха на столе. И поднялась.
Утром в доме ещё спали. Хая оделась, взяла узел и остановилась у стола. Мать оставила ей хлеб, завёрнутый в чистую тряпицу. Не письмо. Не благословение. Хлеб.
Хая взяла его и спрятала в узел. У двери она постояла немного. Ей хотелось оглянуться, но она знала: если оглянется, может проснуться младшая. Или мать выйдет из комнаты. Или отец скажет из темноты её имя, и всё начнётся сначала.
Она открыла дверь и вышла.
На улице было холодно. Краков ещё не проснулся. Хая прижала узел к себе и пошла быстрее.