Титус ушёл к молодой женщине, когда Хелене было уже за шестьдесят. А через несколько месяцев рядом с ней начали видеть князя Арчила Гуриэли-Чкония — красивого, азартного и почти на четверть века моложе.
В таком возрасте от женщины ждали приличия: не громкого смеха, не нового мужа, не чужих взглядов за ужином. Ей оставляли дом, деньги, взрослых сыновей, врача, спокойные вечера и право держаться достойно. Хелена выбрала другое.
Сначала в доме старались не говорить даже о Титусе. Убрали его вещи: книги, бумаги, портсигар, кресло у окна. Потом перестали накрывать лишний прибор. Дольше всего держалась привычка секретаря произносить его имя. Она начинала фразу, спотыкалась на середине и тут же поправлялась.
Хелена делала вид, что не слышит. Она вообще не давала людям того, чего они ждали: не плакала при слугах, не пряталась, не лежала в затемнённой спальне с мокрым платком.
Утром ругалась с управляющим, днём выбирала упаковку для нового крема, вечером возвращала поставщику флаконы, потому что стекло выглядело дешёво. В тот же день могла сэкономить на цветах для салона и купить картину за такие деньги, что бухгалтер потом долго стоял у двери с серым лицом.
О ней, конечно, говорили. Муж ушёл. К молодой. Мадам держится. В её возрасте это, наверное, особенно больно. Вот это "в её возрасте" Хелена слышала даже там, где его не произносили: в мягких голосах, в осторожных письмах, в том, как женщины дольше обычного держали её за руку, а мужчины становились особенно вежливыми.
Для них она уже почти переходила в другой разряд: богатая брошенная женщина, которую можно жалеть без опаски. Хелена знала, что говорят, и только прибавляла работы секретарю. Чем больше её жалели, тем больше писем она диктовала.
Потом в её доме стали видеть князя Арчила Гуриэли-Чкония. Он был красив, грузин, с титулом и карточной репутацией. Моложе Хелены настолько, что в гостиных об этом говорили даже те, кто делал вид, будто не сплетничает. Спокойнее рядом с ним не становилось. Веселее — да.
Хелена впервые заметила его за картами. Вечер был шумный, дорогой, с дымом, бокалами и дамами, которые умели смеяться так, чтобы на них смотрели. Мужчины вокруг карточного стола держали лица слишком серьёзно, как будто проигрывали не деньги, а честь семьи.
Арчил проиграл женщине в зелёном платье. Сумма была не огромная, но достаточная, чтобы за столом стало тихо. Все ждали обычного: раздражения, резкой шутки, неловкой паузы.
Арчил пересчитал фишки, отдал их даме и попросил у неё же взаймы на шампанское. Дама сначала не поняла. Он поклонился ей так серьёзно, будто просил руки. Она рассмеялась. Потом засмеялись остальные. Стол снова ожил, карты пошли дальше, кто-то уже спорил о следующей партии, и только Хелена смотрела на Арчила чуть внимательнее, чем раньше.
Проигрывать умели многие. Не портить этим вечер — почти никто.
Когда их представили, он не стал ни льстить, ни осторожничать. Хелена хорошо знала оба тона. Мужчины часто путались рядом с богатой женщиной: одни смотрели на неё как на кошелёк, другие говорили так почтительно, что через пять минут хотелось открыть окно.
Арчил поклонился.
— Мадам, я вас боялся.
— Уже нет? — спросила Хелена.
— Теперь больше.
Фраза была глуповатая, почти мальчишеская, но сказанная без суеты. Хелена засмеялась коротко, неожиданно для самой себя. Арчил не стал сразу делать из этого победу. Просто подал ей бокал и вернулся к столу. Ей это понравилось.
Потом они встретились ещё раз. Потом ещё. Про него рассказывали всякое: азартен, любит риск, титул у него надёжнее, чем банковский счёт, мужчины с такими улыбками редко приносят женщинам покой.
Хелена слушала. Она не была девочкой, которой можно продать красивую фамилию, и не была бедной старушкой, которую легко ослепить титулом. Она всё видела: его любовь к игре, к людям, к вечерам, где всё может повернуться как угодно. Видела, что он не будет вторым Титусом. Это её устраивало.
С Титусом у неё были пресса, связи, общее дело, дети, годы брака. Всё это уже давно нельзя было разобрать на личное и рабочее. Арчил не строил для её империи ничего. В жизни Хелены почти всё имело назначение: крем, салон, реклама, люди, даже картины на стенах. А Арчил просто появлялся — и вечер становился лучше.
Рядом с ним ей не приходилось всё время быть начальницей, брошенной женой, легендой, мадам с тяжёлым взглядом. Он не пытался занять её место, не просил быть мягче, не обижался на каждую резкость. И это Хелене нравилось.
Однажды он пришёл к ней в кабинет с букетом. Букет был слишком правильный: белые цветы, ровная лента, безупречная скука. Флорист явно старался больше, чем князь.
Хелена посмотрела на букет.
— Вы выбирали?
Арчил взглянул на цветы так, будто увидел их впервые.
— Я заплатил. Это тоже участие.
Она велела поставить букет в соседнюю комнату. Арчил не обиделся. Взял со стола газетную вырезку, где его уже называли авантюристом, пробежал глазами и усмехнулся.
— Сегодня я авантюрист?
— Вчера были охотником за состоянием.
— Дела идут вверх.
Он сел без приглашения, но так спокойно, что это не выглядело наглостью. Хелена продолжала просматривать бумаги. Он не мешал. Иногда это главное, что мужчина может сделать в кабинете занятой женщины.
Через несколько минут Арчил рассказал историю о человеке, который пытался отдать карточный долг породистой собакой. История была глупая. Собака, кажется, в конце сбежала с поварихой. Или повариха с собакой. Хелена не совсем поняла, но поймала себя на том, что слушает. Не из вежливости.
С Арчилом в доме появились другие вечера и другие голоса. Люди перестали говорить о разводе. Никто не жалел мадам. Он мог остановиться перед картиной, сказать какую-нибудь чепуху и не испугаться, когда Хелена начинала спорить.
Он не боялся её резкости. Многие боялись: сотрудники — по службе, мужчины — из самолюбия. Арчил мог пропустить её колкость мимо, улыбнуться, ответить не грубо и не покорно. В нём не было той осторожности, с которой обычно обращались к богатой женщине, если считали её старой, одинокой или опасной.
Да, титул тоже нравился. Она не собиралась притворяться равнодушной. Князь звучало красиво. Гуриэли-Чкония — ещё красивее, особенно если произносить без запинки. В этом было что-то лишнее, блестящее, не обязательное. Но с Арчилом было не только это. Титул можно было бы получить и с более скучным человеком. А скучный князь был бы просто расходом.
Когда разговоры о свадьбе стали уже не слухами, пришли юристы, и город окончательно оживился.
Богатая Madame, которой давно пора было сидеть у камина, собиралась замуж за мужчину почти на четверть века моложе. Не за ровесника с больной печенью и приличным состоянием. Не за старого друга семьи. Не за тихого вдовца, который тоже ищет спокойствия. За князя. Красивого. С репутацией, от которой приличные дамы морщились и всё равно спрашивали подробности.
Хелена могла позволить себе прихоть, но не беспорядок в бумагах. Брак без контракта казался ей не романтикой, а плохой бухгалтерией.
Контракт читали в кабинете. Секретарь принесла чернила. Юристы разложили бумаги, проверили фамилии, поправили очки. У всех были лица людей, которые уже слышали слишком много городских шуточек и теперь старались выглядеть особенно серьёзно.
Арчил сидел у окна. Не развалившись, но свободно. Вертел портсигар, смотрел на улицу, иногда на Хелену. Без вида просителя и без виноватого лица. Хелене это понравилось почти больше, чем его шутки.
Другой мужчина на его месте мог бы начать доказывать, что не продаётся, мог бы обидеться на условия, на осторожность, на чужие пересуды, мог бы стать слишком гордым и всё испортить. Арчил не испортил.
Когда юрист дошёл до пункта, над которым потом будет смеяться половина Парижа, в комнате стало чуть тише. Если Хелена переживёт мужа, ей достанется его состояние. Юрист прочитал это ровно, но всё же сделал маленькую паузу.
Все понимали, где смешно. Арчил был заметно моложе. Деньги были у Хелены. То, что можно было назвать состоянием князя, рядом с её деньгами выглядело почти шуткой.
Арчил полез в карман, нашёл монету и положил её на край стола.
— Прошу внести в опись.
Один из юристов закашлялся. Хелена посмотрела на монету, потом на Арчила и засмеялась. Контракт подписали. После этого Арчил забрал монету обратно.
— На шампанское не хватит, но начало есть.
Секретарь убрала бумаги. В соседней комнате уже открывали шампанское.
Город продолжал веселиться. Газеты писали осторожно, но с удовольствием. В салонах уже обсуждали платье, гостей, разницу в возрасте, его долги, её бриллианты, её гордость, его улыбку. Кто-то говорил, что мадам выставляет себя смешной. Кто-то — что смешно как раз всем остальным, потому что они не могут перестать смотреть.
Хелена не отвечала. Ей было некогда.
Свадебные приготовления шли быстро. Портнихи приходили утром и уходили к вечеру с уставшими глазами. Ювелир принёс украшение, и Хелена велела переделать застёжку. В доме путались с новыми обращениями, посыльные сталкивались на лестнице, секретарши прятали газетные заметки хуже, чем думали.
Арчил появлялся в самый неожиданный момент. Однажды он пришёл, когда портниха стояла перед Хеленой с булавками и почти плакала: мадам третий раз отвергла отделку. Арчил посмотрел на платье, на портниху, на Хелену и сказал, что если ему позволят, он готов жениться хоть сейчас, пока никто не передумал из-за рукава. Портниха прыснула. Хелена сделала вид, что сердится. Отделку всё равно поменяли.
В другой раз он опоздал на ужин и принёс вместо извинений историю о кучере, который знал дорогу хуже лошади. История была неправдоподобная, но гости смеялись. Хелена наблюдала за ним через стол и думала, что он умеет не просить внимания, а получать его так, будто это само случилось.
Накануне свадьбы она долго сидела у зеркала не из-за сомнений. Решение уже было принято. Перед ней лежали пудра, помада, шпильки, серьги. На кресле — платье. На столе — свежие цветы и очередная вырезка из газеты.
Она взяла вырезку. Там снова писали о её возрасте. О молодой женщине Титуса — две строки. О Хелене — целая колонка.
Конечно.
Женщина за шестьдесят выходит замуж за князя почти на четверть века моложе — это куда вкуснее, чем очередная молодая любовница у стареющего мужчины.
Хелена отложила газету. Она не собиралась выглядеть девочкой. Это было бы глупо и слишком щедро для тех, кто ждал её унижения. Она хотела выглядеть дорого, собранно и спокойно. Так, чтобы никто не решил, будто она выходит замуж от отчаяния.
Утром Арчил опоздал. Не сильно. Ровно настолько, чтобы несколько гостей успели переглянуться. В комнатах сразу ожили те, кто пришёл не на свадьбу, а на возможный скандал. Одна дама уже поднесла платок к губам. Мужчина у окна посмотрел на часы с таким видом, будто лично отвечал за порядок в мире.
Хелена стояла спокойно. Ей было за шестьдесят, она выходила замуж за мужчину моложе себя, а в комнате сидели люди, которые пришли проверить, не дрогнет ли у неё лицо. Она не дала им этой радости.
Арчил появился до того, как ожидание стало неприятным. Бутоньерка у него сидела криво. Волосы были чуть растрёпаны. Лицо — такое, будто он привёз с собой не оправдание, а хорошую новость.
Он подошёл к Хелене, склонился к её руке и что-то тихо сказал. Она не улыбнулась сразу. Сначала поправила ему бутоньерку. Потом улыбнулась.
Гости, которые ждали неловкости, получили праздник. Это их немного разочаровало.
Церемония прошла быстро, без лишней нежности. Хелена держалась спокойно. Рядом с Арчилом она не казалась моложе и не пыталась. Разница в возрасте была видна. Его лёгкость — тоже. Её привычка всё держать под контролем — тем более.
Когда нужно было поставить подпись, Хелена взяла перо. Новое имя легло на бумагу чуть медленнее обычного.
Княгиня.
Она задержала взгляд на этом слове. Это было не самое важное, не самое дорогое и не самое трудное в её жизни. Просто приятное. Очень приятное.
Она могла бы обойтись без этого слова. Но не хотела.
В соседней комнате звенели бокалы. Кто-то уже обсуждал, сколько продлится этот брак. Кто-то спорил, настоящий ли титул. Кто-то уверял, что всё это безумие.
Позже, когда гости разъехались, на столе остались перчатки, пудреница, смятая салфетка, бокал с недопитым шампанским и газетная вырезка с подчёркнутым словом "князь". Арчил в соседней комнате рассказывал кому-то новую историю. Снова смеялись.
Хелена сняла серьги, села перед зеркалом и посмотрела на карточку для завтрашней прессы.
Княгиня.
Слово было непривычное. И приятное.
Наутро его напечатают в газетах.