Баба Нина, стоявшая у печки и плакавшая в передник, подняла на Машу красные глаза.
— Ох, Машенька, не лезь ты в это, — прошептала она. — Это наши с ним дела. Не хочу, чтобы и ты из-за этого страдала.
— Поздно, баба Нина, — Маша повернулась к ней, и в её голосе зазвучала твёрдая решимость. — Я уже влезла. Я ваша невестка, и я не позволю этому... этому человеку вас обижать. Рассказывайте всё. Я хочу знать все.
Роман закатил глаза и демонстративно плюхнулся на стул.
— Ой, начинается! Женский батальон! Сейчас будут сопли, крики, морали... Ты лучше меня послушай, Маша. Я твой муж, и ты должна быть на моей стороне.
— Я должна быть на стороне правды, — отрезала Маша. — И если ты сейчас же не расскажешь мне, что происходит, я пойду к участковому и всё ему выложу. Про угрозы, про вымогательство, про долги. Понял?
Роман помрачнел. Он понял, что Маша не шутит.
— Ну, хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Хочешь знать правду — слушай. Я должен Тоньке Кропивиной двести тысяч. Взял в долг, чтобы отдать карточный долг... другим людям. Серьёзным людям. Отдавать надо было ещё в прошлом месяце, но у меня не вышло. Тонька наезжает, грозится. А у бабки есть деньги, я знаю. Но она, видите ли, не даёт.
— У меня нет денег! — всхлипнула баба Нина. — Нету! Я всё тебе отдала, что было. Последние пятьдесят тысяч весной забрал, сказал, что на дело. А какое дело — карты? Карты — это дело?!
— Ах, ты ещё и это от меня скрывал? — Маша с укором посмотрела на мужа. — Значит, весной ты сказал мне, что взял подработку и купил новый тату-аппарат. А на самом деле занял у бабушки и проиграл? Так?
— Ну, проиграл, — огрызнулся Роман. — С кем не бывает? Я отыграюсь. Мне просто надо перехватить немного, и я...
— Ты не отыграешься! — Маша стукнула ладонью по столу так, что вазочка с цветами подпрыгнула. — Ты не отыграешься, потому что ты не умеешь играть! Ты умеешь только проигрывать и клянчить! Всю нашу жизнь ты только и делаешь, что обещаешь, а сам сидишь у меня на шее! Я пашу в столовой с утра до ночи, а ты тратишь мои деньги на свои автоматы!
— Твои деньги? — Роман осклабился. — Ах, простите, ваше величество, не знал, что вы тут одна кормилица! Да ты, Маша, повариха обычная! Кому ты нужна со своими котлетами? Между прочим, это я тебя замуж взял, дал тебе фамилию, семью!
— Семью?! — Маша горько рассмеялась. — Ты называешь это семьёй? Ты, который орёт на родную бабушку и требует с неё последние копейки? Ты, который мечтал о моей квартире с первого дня знакомства? Да я для тебя просто вещь, Рома. Полезная вещь с жилплощадью.
— Ну, знаешь... — начал было Роман, но Маша его перебила.
— Нет, это ты меня послушай! — она шагнула к нему вплотную и ткнула пальцем в грудь. — Сейчас ты встанешь, выйдешь из этого дома и больше никогда, слышишь, никогда не посмеешь так разговаривать с бабой Ниной. Я сама разберусь с долгом. Сама пойду к этой твоей Тоньке и всё узнаю. А ты... ты даже не приближайся к бабушке, пока я здесь. Понял?
Роман смотрел на неё с недоумением, смешанным со злобой.
— Ты что, серьёзно? — он прищурился. — Ты, Машка-повариха, пойдёшь разбираться с Тонькой? Да она тебя в порошок сотрёт! Ты хоть знаешь, кто она такая? Она здесь царь и бог! У неё всё схвачено — и магазин, и кафе, и половина посёлка у неё в должниках!
— Значит, и я буду у неё в должниках, — спокойно ответила Маша. — Но лучше я буду должна ей, чем ты будешь терроризировать старую женщину. У меня через неделю отпуск начинается и я проведу его здесь. С бабой Ниной. И если ты, Рома, хоть пальцем её тронешь, хоть слово ей скажешь — я иду к участковому. И поверь, я найду, что ему рассказать.
Роман долго смотрел на жену, и в его красивых голубых глазах мелькнуло что-то тёмное, недоброе. Потом он резко поднялся со стула, схватил свою куртку и направился к двери.
— Ду..а, — бросил он через плечо. — Ты просто ду..а, Маша. Пожалеешь ещё. И ты, бабка, тоже пожалеешь. Обе пожалеете.
Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла в окнах. Послышался рёв двигателя, и машина умчалась прочь, вздымая клубы пыли на деревенской дороге.
В доме воцарилась тишина. Только слышно было, как всхлипывает, утирая слёзы, баба Нина.
Маша стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела в одну точку. Её трясло, но это была не слабость — это была ярость, которая закалялась во что-то холодное и твёрдое, как сталь. Она чувствовала себя так, словно с неё сдёрнули грязную тряпку, за которой пряталась вся её жизнь последних трех лет. И то, что она увидела, было отвратительно.
— Прости меня, Машенька, — тихо сказала баба Нина, опускаясь на табурет. — Прости, что не рассказала тебе раньше. Не хотела я, чтобы вы ссорились из-за меня. Думала, может, уладится всё как-нибудь само...
Маша повернулась к ней, и её лицо смягчилось. Она подошла к старушке, опустилась перед ней на корточки и взяла её морщинистые руки в свои.
— Не извиняйтесь, баба Нина, — сказала она тихо, но твёрдо. — Это не вы должны просить прощения, а он. Но он не попросит. Я теперь вижу, какой он человек. И знаете что? Я больше не позволю ему нас мучить. Ни вас, ни меня.
— Что же ты будешь делать, деточка? — бабушка с тревогой заглянула ей в глаза. — Деньги-то отдавать надо. Тонька — она ведь и вправду страшная женщина. Может и сарай поджечь, и скотину потравить, и людей подослать. Она ничего не боится.
— Разберёмся, — ответила Маша. — Сначала я схожу к ней и попрошу отсрочку. Потом что-нибудь придумаю. Может, кредит возьму. Может, квартиру продам. Но вас в обиду не дам. И с Ромой... с Ромой, похоже, придётся решать серьёзно.
Она поднялась с колен, подошла к комоду, где осталась коробка с тортом, и медленно открыла её. Сахарные розы чуть помялись от тряски в автобусе, но в целом торт выглядел так же празднично, как и прежде. Платок в подарочной упаковке лежал нетронутый.
— С днём рождения, баба Нина, — сказала Маша, и в её голосе зазвенели слёзы, которые она так долго сдерживала. — Простите, что праздник испортила.
— Ничего ты не испортила, золотце, — баба Нина встала и подошла к ней. — Ты, наоборот, самый дорогой подарок мне сегодня сделала. Я ведь знала, что Ромка такой. Знала и молчала. А ты... ты за меня заступилась. Впервые за много лет кто-то за меня заступился.
Они обнялись и долго стояли так посреди комнаты — две женщины, молодая и старая, связанные общей бедой и общей решимостью. За окном сгущались сумерки, где-то далеко гудел товарный поезд, и пахло летней ночью, сеном и отцветающими липами. А на комоде, забытая в суматохе, сиротливо стояла коробка с нетронутым именинным тортом.
****
Неделя в городе пролетела как в тумане. Маша ходила на работу, отстаивала свои смены в жарком цеху заводской столовой, нарезала овощи для супов, месила тесто для булочек, раскладывала котлеты по противням, а сама мыслями была далеко — в старом доме, где осталась испуганная и заплаканная баба Нина.
Роман дома не появлялся, и это было даже к лучшему. Маша не знала, что бы она ему сказала при встрече. Все слова, которые вертелись в голове, были либо слишком злыми, либо слишком горькими. А тратить силы на пустые скандалы ей не хотелось. Она берегла эти силы для другого.
Вечером перед отъездом она сидела на крошечной кухне своей однокомнатной квартиры и писала список того, что нужно сделать. Привычка составлять списки осталась у неё ещё с детдома — там это помогало выживать, структурировать хаос, находить опору в расписании. И сейчас, глядя на аккуратные строчки, выведенные простым карандашом, Маша чувствовала, как тревога отступает и сменяется холодной, ясной решимостью.
Первым пунктом шло: «Поговорить с Тонькой Кропивиной». Вторым: «Помочь бабе Нине с выпечкой, увеличить продажи». Третьим: «Разобраться с Ромой». Четвёртый пункт она дописала после долгих колебаний: «Подумать о разводе». И долго смотрела на это слово, пока чернила не расплылись перед глазами от подступивших слёз. Но она смахнула влагу со щёк, решительно захлопнула блокнот и пошла собирать вещи.
В пятницу утром Маша вышла в отпуск, Заведующая столовой, добрая тётка, увидев осунувшееся лицо своей лучшей поварихи, еще долго спрашивала что случилось. Почемук Маша, отправляясь на отдых, такая грустная.
Спустя несколько часов, рейсовый автобус снова катил по знакомой дороге, только теперь Маша сидела не с тортом на коленях, а с тяжёлой сумкой, набитой вещами первой необходимости. Деньги, что удалось отложить за последние месяцы, она спрятала во внутренний карман куртки — немного, но на первое время хватит. На карточке ведь еще и отпускные есть. На сердце было тревожно, но вместе с тем и легко. Она приняла решение, а Маша всегда чувствовала себя лучше, когда план был ясен и путь определён.
Баба Нина встретила её на крыльце. Видно было, что старушка ждала, волновалась, высматривала на дороге. Увидев Машу с сумкой, она всплеснула руками и засеменила навстречу.
— Машенька! Золотце моё! Неужто и вправду приехала?
— А как же? — Маша улыбнулась и обняла старушку за худые плечи. — Обещала — значит, приехала. На две недели, а там посмотрим. Может, и подольше задержусь.
— Ох, деточка, — баба Нина засуетилась, подхватывая сумку, но Маша не дала, понесла сама. — Да как же твоя работа-то? Не уволят?
— Не уволят. Отпуск у меня законный. А вообще, я в столовой на хорошем счету, начальница у меня понятливая. Да и вообще, работа работой, а вы мне дороже всякой работы. Вы уж простите за откровенность, но за последние три года вы мне стали роднее родных. А родных не бросают.
Баба Нина всхлипнула и утёрла глаза уголком платка. Они вошли в дом. Маша разложила вещи в той же спальне, где недавно пряталась за занавеской, и вышла на кухню, где суетилась бабушка.
— Ну, баба Нина, рассказывайте всё подробно. Что за Тонька такая? Где её найти? И как нам с ней разговаривать?
Баба Нина тяжело вздохнула и опустилась на табурет.
— Тонька Кропивина, Тонька-барыня... Она у нас в Калачиках человек известный. Её все знают и все боятся. Держит она продуктовый магазинчик на станции и кафе «Минутка» — маленькое такое, для проезжающих. Чай, кофе, пирожки, но у неё пирожки не то что мои — дорогие, а начинки кот наплакал.
Но люди всё равно идут, потому что больше на станции и пойти-то некуда. Она вдова, мужа своего лет десять как похоронила, детей нет. Одна живёт, как королева какая, и всё ей мало. Деньги даёт в долг под проценты, а если не отдают вовремя — беда. У неё связи везде, и в посёлке, и в районе. Может и с местными алкашами договориться, и с бандитами. Прошлой осенью у одних должников сарай сгорел. Все знают, что Тонькиных рук дело, а доказать никто ничего не может.
— Значит, серьёзная дама, — задумчиво проговорила Маша. — Ну что ж, значит, и разговор у нас с ней будет серьёзный. Я к ней схожу прямо сегодня. Где её найти?
— Да в кафе своём она целыми днями сидит, — баба Нина махнула рукой в сторону станции. — У неё там отдельный столик, у окна. Она там и обедает, и дела свои обделывает. Только ты, Машенька, осторожнее с ней. Она язык имеет — что бритва. И гонору у неё на десятерых. Не дай Бог обидит тебя.
— Меня обидеть трудно, — усмехнулась Маша. — Я в заводской столовой с такими хамками работаю, что ваша Тонька покажется цветочком. Ничего, справлюсь.
Она переоделась, причесалась перед старым зеркалом, поправила выбившиеся пряди и вышла из дома. До станции было минут пятнадцать пешком — дорога шла через посёлок, мимо палисадников с астрами, мимо покосившегося колодца, мимо клуба с облупившейся штукатуркой. Маша шагала бодро, вдыхая тёплый летний воздух, и прокручивала в голове предстоящий разговор. Она не знала точно, что скажет, но была уверена в одном: она не позволит этой барыне запугать ни бабу Нину, ни себя.
Железнодорожная станция в Калачиках была небольшой, но оживлённой. Товарные составы шли через неё один за другим, пассажирские поезда останавливались по расписанию, и вечно на перроне толпился народ — кто с чемоданами, кто с мешками, кто просто поглазеть. Рядом со станцией, в одноэтажном кирпичном здании с вывеской «Минутка», и располагалось кафе Тоньки Кропивиной.
Маша толкнула стеклянную дверь и вошла. Внутри было сумрачно и прохладно. Столики, покрытые клеёнчатыми скатертями, пустовали — только в углу сидел какой-то мужчина в железнодорожной форме, пил чай и читал газету. За стойкой скучала полная женщина в фартуке. А у окна, за отдельным столиком, восседала сама хозяйка.
Антонина Кропивина, по кличке Барыня, выглядела именно так, как Маша себе представляла. Крупная, грудастая, с высокой причёской, выкрашенной в неестественно рыжий цвет, с ярким макияжем и в дорогом, хоть и безвкусном платье. На пухлых пальцах блестели золотые кольца, на шее висела массивная цепочка. Она пила кофе из маленькой чашечки и смотрела в окно с выражением скучающего превосходства на полном лице.
— Здравствуйте, — Маша подошла прямо к её столику. — Вы Антонина Кропивина?
Тонька медленно повернула голову и окинула Машу оценивающим взглядом — от простых босоножек до светлого хвоста на голове.
— Допустим, я, — произнесла она низким, грудным голосом. — А ты кто такая, милочка? Что-то я тебя не припомню. работу ищешь? Чего приперлась?
Продолжение
Ещё больше рассказов здесь
Жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
Как подписаться на Премиум и «Секретики» →канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.
Лайк даёт + 10 к лёгкости жизни, комментарий + 15 к личной карме, подписка на канал + 50 к радости, а репост вообще обожествляет ;))