- Ну, будет тебе, будет убиваться, пташка моя! Слезами горю не поможешь… надобно жить заради Еремея! Гляди, каков у тебя сынок-то чудный! Ну? Спит, аки ангел небесный! Тише, тише… пробудишь его!
Гостёна, тяжело вздохнув, ласково обняла Малушу. Та рыдала за столом, уронив голову на руки.
- Ох… - всхлипывала молодая травница. – Нету силы, Гостёнка… нету силы смириться… дай хоть душу отвести… три дня ужо я держалась, покуда все тут толклись да бабы выли, а нынче нету мочи… дозволь выплакаться вдоволь…
- Ну, поплачь, поплачь, - согласно закивала пышнотелая девка, порешив не вступать в спор.
Она, будучи на сносях, насилу доковыляла нынче до двора бабы Светаны, дабы побыть с ее внучкой в мгновения истинного горя. Поступить иначе Гостёна попросту не могла – дюже любила и почитала она почившую старуху, дюже привязана была к Малуше. Все прежние обиды и недосказанности промеж подругами остались позади – нечего уж было делить им : всяк жил своей жизнью.
Гладя Малушу по спине, успокаивая ее, Гостёна невольно перешла на собственные думы. Больше года минуло, как они с Невзором обвенчались, и теперь на свет вот-вот должно было появиться их собственное дитя. Последние седмицы и без того давались молодухе тяжко – ее, саму по себе дородную, разнесло, аки тесто в деревянной квашне*. Ковыляла Гостёна подобно утке, переваливаясь с боку на бок и задыхаясь на ходу. Работница из нее стала никудышная, потому поручали ей токмо те дела, над коими можно было трудиться сидя. Невзор свою женку жалел, оттого слова худого от него Гостёна не слыхала, а свекровь была бабой тихой, смирной. Соседи же за глаза посмеивались над неповоротливой молодухой, особенно злоязыкие девки, коим еще не удалось самим устроить судьбу. Но Гостёна на сплетни глядела сквозь пальцы, ведь и сама порой не прочь была почесать языком.
Более всего ее тревожило успешное разрешение от своего бремени. Уповала она прежде на мудрость бабы Светаны и ее целебные травки, а тут – вести горестные обрушились… оставалось на одну лишь деревенскую повитуху надежды возлагать. Та была баба умелая в своем деле, но, увы, не могла похвастать и половиной тех познаний в снадобьях, коими обладала почившая Светана. Впрочем, успокаивала себя Гостёна, спасения можно было искать и у Малуши. Травницей она покамест почиталась молодой, но что с того? Всему, чему следовало, старуха явно ее обучила…
- Ох! – вдрух прокряхтела Гостёна и схватилась за выпирающий живот. – Ох! Гляди – аки шибко толкается! Ну, сынок… не иначе, аки богатырем народится!
Малуша, опомнившись, подняла свое заплаканное лицо и вопросила:
- Худо тебе? Сказывай, Гостёнка!
- Да не… отпустит… кажись, прошло…
- Ох, чего это я? Погоди, сейчас травку одну сыщу – отвар тебе изготовлю… спину-то, небось, ломит?
- Еще как!
- Вот… полегчает… и снадобье дам: растирания делать станешь.
- Угу…
Шмыгая носом, Малуша отправилась к полавошнику и стала там копошиться.
- А пошто мыслишь, будто сын у вас народится? – обернулась она на Гостёну. – По всем приметам дочку ожидать тебе надобно!
- Дык… кого Бог даст, однако ж Невзор дюже о сыне грезит. А у вас с Третьяком как было? Он, поди, тако же сына желал?
- У нас с Третьяком? – рассеянно проговорила Малуша и отвела взгляд. – Да я ужо запамятовала…
- Это как же? – подивилась Гостёна. – Разве ж появление первенца можно позабыть? Вона каков ангелок народился… токмо не походит Еремей на Третьяка, хоть ты тресни!
- В деда нашего пошел, - поспешно отозвалась травница. – Гляди: вот этим снадобьем спину растирать надлежит, а после теплым укутать да спать ложиться. Наутро увидишь, что будет!
- Взаправду полегчает?
Малуша кивнула:
- На себе я это испытала. А теперь отвар тебе изготовлю…
Покуда травница суетилась возле печки, пробудился Еремей. Гостёна принялась возиться с ним, и по привычке стала пересказывать Малуше деревенские сплетни. Та слушала вполуха, поглощенная собственным горем. Единственное, что она уразумела из долгой речи, было негодование Гостёны касаемо житья Улиты со Стемиром.
-… потому сладу-то особого промеж ними и нету! Дите народили, а толку… Улита с утра до ночи с дочкой возится, а Стемир вроде как и при деле, а сам… эдак и вертится, дабы из дому лишний раз улизнуть! Ох, мыслила его мать, что образумится он, оженившись, да, видать, зря! Бабы сказывают, что он теперича повадился к вдовой Марфушке бегать.
- Ох! От молодой жены-то? Нешто и ты видала?
- Не видала, врать не стану. Но соседки сказывали…
- Бедная Улита! – покачала головой Малуша. – Худо ей за Стемиром!
- В девках-то остаться, поди, не слаще бы ей было! Ведь не сватался никто, потому как статью своей похвастать она не могла. Ну, а Стемир-то – первым молодцем в селении почитался! Из себя хорош, чего скрывать! Волос вьется, глаз горит, силою эдак и пышет… разве ж могли в отказ пойти ее сродники? То-то. Да токмо счастья-то покамест молодые не нажили. Как был Стемир курощупом** – эдак и остался! Горбатого, знамо, токмо могила исправит.
- Ох, дурень… ну пошто сам себе житье портит?
- Кабы не поганая его беготня за чужими подолами… мужиком бы дельным прослыл! Будь я его женкой, я бы его утихомирила! Видать, духу на то Улите не хватает, вот и молчит!
- Пошто ж сродники Улиты не научат его уму-разуму?
- Слыхала я, ужо сходился он с кем-то на кулаках.
- Ну! А я эдакого и не слыхивала…
- Немудрено, - хмыкнула Гостёна. – К вам народ-то особо и не захаживает, окромя как по надобности. Ну, а я с девками-то да бабами всякий день у колодца языком чешу.
- И Невзор супротив того не становится?
- Пущай токмо посмеет мне мешать с народом видаться! И без того теперича девичьи радости в прошлом остались, так нешто я еще сидеть в четырех стенах стану! Не бывать этому! Третьяк людей не жалует, потому и тебе трепаться не велит, норов свой показывает. Тяжко тебе, поди, с ним живется?
Малуша вздохнула, но ничего не ответила. В это мгновение послышались шаги в сенях, дверь отворилась, и на пороге показался Третьяк. Шагнув в горницу, он скользнул взглядом по Гостёне, по сыну, и тяжело опустился на лавку.
- Будь здоров, хозяин, - кивнула ему Гостёна.
- И тебе не хворать.
- Полдень ужо, никак?
- Ну. Квасу подай! – наказал жене Третьяк.
- Квас давеча вышел, - отозвалась Малуша. – Киселя испей – вона, на столе крынка. С поминальной трапезы еще остался.
- Пошто у нас завсегда квасу нету?!
- Дак испили все давеча… народу много было…
Малуша не договорила: осеклась, сглотнув слезный ком в горле. Шумно выдохнув, Третьяк поднялся и протопал к кадке с водой утолить жажду. Гостёна спохватилась:
- Ну, пора мне восвояси. Благодарствую за снадобье!
- Погоди! – окликнула ее Малуша. – Ты же отвар не испила весь!
- Да вона, кружку осушила.
- Ну, сядь, похлебай горячего с нами!
- Я ужо пойду: пора мне. Полдень на дворе, и Невзор, поди, явиться может. Не видал ты его, Третьяк?
- Не видал.
Приласкав на прощание Еремея, Гостёна поковыляла прочь. Едва за ней затворилась дверь, златокудрый малыш взялся причитать:
- Го-тё-на! Го-тё-на!
- Садись трапезничать, - Малуша поставила перед мужем плошку с похлебкой.
Третьяк подозвал к себе сына и усадил на колени.
- Пошто чужих-то кличешь? Отца родного потешь. Молви: тя-тя!
Еремей соскользнул с его колен и указал на дверь:
- Го-тё-на!
- Восвояси она пошла, - пояснила ему Малуша. – Смекнул? А к тебе отец пришел, тятя.
Скривившись, Еремей собрался было плакать, и завсхлипывал, отбежав в угол.
- Ба-ба! – заголосил он. – Ба-ба!
- Нету нашей бабушки, - вздохнула травница. – Далече она. Мамка у тебя осталась да тятя.
Еремей захныкал, потирая глаза кулачками.
- Уйми сына, - сверкнул взглядом Третьяк. – Будет ужо криком душу травить! Дозвольте хоть похлебать спокойно.
Взяв малого на руки, Малуша села с ним напротив мужа за столом и твердо проговорила:
- В лес мне надобно поутру. Что угодно молви, а пойду я! Лето на дворе: пора травы сбирать целебные. Окромя меня, теперича некому это делать… да и тошно мне в избе, мочи нету! О бабушке все напоминает… воздуха лесного глотнуть хочу.
Помолчав некоторое время, Третьяк буркнул:
- Ступай, коли надобно. Но к полудню изволь воротиться. Пущай Грунька за Еремеем приглядит.
Ничего Малуша не ответила, но про себя порешила сделать по-своему. Наутро, спровадив мужа из дому, она посадила сына в заплечный короб и отправилась в лес.
…Воротившись из Залесья на родную поляну, Ведагор едва сыскал в себе силы ополоснуться водой из уличной кадки: виной тому были две бессонные ночи, что провел он вдали от дома. Оставив плащ и рубаху на крыльце, чародей протопал в избу, где освободил котомку от припасов. Круглый черный хлеб он бережно поместил посередине стола, а затем бросился на лежанку. Ведагор мигом впал в глубокое забытье, которое даже сном назвать было трудно, ибо провел он, не шелохнувшись, целый день и целую ночь кряду. То не было блажью али праздной прихотью: тело Ведагор имел человеческое, а чародейских сил растерял он немало на исцеление хворого дитя.
Пробудившись под утро следующего дня, он прокряхтел:
- Эка меня разморило! Никак, уж ночь на исходе!
И впрямь: в окошки горницы сочился сизый свет. Тяжело поднявшись, Ведагор отправился утолить жажду, а затем отломил краюху хлеба и принялся жевать. Но, не поспел он проглотить и первый кусок, как невольно схватился за сердце: неладное оно ему подсказало.
- Что за напасть… - пробормотал чародей, - нешто случилось чего? Кажись, у Сбыслава нынче все ладно… уж не с Малушей ли беда? А коли с Еремеем?!
Подхватившись, он наскоро собрался и отправился на дальний край леса, ближе к селению травницы.
«Авось, и придет она нынче! Ежели нет – проберусь в деревню, как стемнеет!»
По пути Ведагор поспевал наполнять туесок спелой земляникой. Мыслил набрать ягод на том, особом, пригорке, да не случилось. Медлить он не желал – сердце тревожно разнылось в предчувствии необъяснимого.
Когда чародей добрался до их с Малушей поляны, солнце уже пробудилось. Лес ожил – заблестел серебром тонких паутинок в каплях ночной росы, зашумел ветром в высокой траве, встрепенулся от птичьего пения. Прождав на поляне некоторое время, Ведагор, не находя себе места от беспокойства, порешил двинуться ближе к краю леса, но тут ноздри ему защекотал сильный запах живицы, а следом – и драголюба.
«Нешто с сыном они вместе?!» - пронеслось в голове у Ведагора, и вскоре он убедился, что чутье его не подводит. На краю поляны показалась Малуша: она шла, понурив голову, а в заплечном коробе у нее сидел Еремей.
- Любушка моя! Сынок! – кинулся к ним чародей с радостью.
Из глаз травницы хлынули слезы.
- Ведагор… беда у нас… померла бабушка… что теперь будет?!
И она упала в его объятия.
Помрачнев, некоторое время чародей молчал, прижимая к груди Малушу, а затем Еремей нарушил молчание, и Ведагор вытащил его из короба, обнял. Малыш не сопротивлялся, токмо во все глаза глядел на темноволосого чужака, замерев не то от страха, не то из любопытства.
- Вот оно как… недаром, значится, сердце-вещун мне беду пророчило… а я мыслил, Сбыслав тому виной… в Залесье я нынче хаживал… дитя его от хвори исцелял… а тут – вона что приключилось…
- Худо бабушке стало. Мыслила я в лес к тебе за подмогой бежать, да не поспела: наутро померла, родимая… ох, Ведагор… что теперь станется со мною и с сыном нашим?! Третьяк вовсе житья не даст…
- А этот чего еще удумал? – нахмурился чародей. – Сызнова норов свой показывает?
- Еще как… - всхлипнула Малуша. – Нету у нас больше трав заговоренных: старую подстилку с лежанки Третьяк сжег, новую соорудил. Молвил, прежняя прохудилась.
- Ну.
- Рубахи его пришли в негодность: одну вовсе сыскать не могу, а другая износилась, потому и тесьма алая, видать, силу свою чудодейственную утеряла…
- Вот оно что.
Еремей, заерзав, высвободился из объятий Ведагора и кинулся к матери:
- Ма-ма! Ма-ма! Тя-тя?
Тыча пальцем в чародея, он с испугом и изумлением таращился на него.
- Да, я твой отец, я! А ты – сынок мой! Разумеешь?
Малыш кивнул, а затем в растерянности уставился на мать. Та в замешательстве глянула на Ведагора:
- Он смышленый. Кабы не молвил в деревне лишнего!
- Не пужайся: как выйдет он из лесу, обо всем позабудет.
- Сызнова морок на него наведешь?
- Вреда ему не будет никакого. Позабудет обо мне – токмо и всего.
Чародей вдруг помрачнел: горько ему было сознавать, что в миру Еремей чужого человека родным отцом станет кликать. Будто услыхав его мысли, Малуша вздохнула:
- Доколе жить эдак станем? Помыслить боязно, что будет, когда подрастет наш сын и все смекать станет.
- Всему свое время, Малуша. Ты о том не печалься: моя это забота. Однажды настанет день, когда Еремей узнает правду, но к этому ему следует быть готовым.
- Вот беда: Третьяка он никак не признает, - посетовала Малуша. – Тот с досады и злится!
- Чует Еремей, что чужая кровь в нем течет, вот и сторонится!
- Вестимо, что так…
Ведагор легко подхватил малыша и на вытянутых руках воздел над собой, будто желая подбросить в самое синее небо:
- Кто у нас тут таков златокудрый да ясноглазый? Еремей, никак? Нынче – легкий, аки перышко, а скоро подрастет, стати наберется! Крепким да сильным станет!
Подкидывая смеющееся дитя в воздух, Ведагор ловил его своими надежными руками, и Малуша готова была бесконечно глядеть, как играется ее лю́бый с их сыном. Но время бежало неумолимо…
Закончив тешить Еремея, чародей расстелил на траве свой дорожный плащ, усадил на него малыша и подвинул ему туесок со спелой земляникой. Горсть душистых ягод он поднес и Малуше:
- Отведай, радость моя! Сладкие – аки мед…
- Правду молвишь… токмо ничего меня нынче не радует…
В голосе травницы почувствовались слезы.
- Жаль бабу Светану, - тяжко вздохнул Ведагор. – Сказывал я: напрасно она перстень от меня не приняла… напрасно…
Некоторое время они просидели молча, покуда Малуша тихо лила слезы, а чародей утешал ее.
- Ну, будет, будет – сына напужаешь! – мягко проговорил чародей. – Сейчас и он зальется плачем! Крепиться надобно, радость моя, заради Еремея!
- Ведаю я, - всхлипнула травница, - а на сердце так горько… да и ежели бы это были все мои беды! От Третьяка спасу нету… злится он, что более дитя я ему не народила. У братьев его женки всякий год в тягости, а у нас, мол, один Еремей…
- Недоволен муж твой, значится!
Во взгляде Ведагора вспыхнул огонь. Устроившись в траве поудобнее, он проговорил:
- Ну, сказывай обо всем по порядку! А я покамест покумекаю, как с этим быть.
И Малуша повела долгую речь…
_________________________________
*Квашня – деревянная или глиняная кадка для заквашивания теста (прим. авт.)
**Курощуп на Руси – бабник, волокита (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 56. Цепной пес)
Поддержать канал: https://dzen.ru/literpiter?donate=true