Узнав в госпитале о гибели Алевтины, Устименко будет жестоко укорять себя: «А Валентина-Алевтина? Не подумал навестить её, забежать к ней на мгновение, ведь он бы был последним из этого мира! Брезговал? Кактусы не нравились? Додик не по нутру пришёлся?», «Нет, не трусил он тогда. Просто пренебрегал… Какое ему дело до мещанки Алевтины. А на поверку-то, на поверку работой — кто он и кто они?»
Конечно, здесь он, по своему обыкновению, остаётся максималистом, бросающимся из одной крайности в другую. Однако гибель Алевтины поистине героическая.
Разумеется, Володя помнит свой визит к ней, когда на «семейном празднике» «Валентина Андреевна была счастлива: вино ударило ей в голову, стол казался совсем таким, как когда-то у присяжного поверенного Гоголева; ели и пили вокруг приличные люди, никто не говорил о кораблях, о пушках, о манёврах, о полёто-часах, никто не запевал сиплым голосом про Конную Буденного». Тогда она назвала его «деревенским доктором» «и протянула Володе руку для поцелуя», а её подруги рассуждали о «самомассаже» «путём похлопывания тыльными сторонами пальцев».
Видно, правда, что новое замужество счастливой её не сделало, хотя она и убеждает дочь, а ещё больше себя, что «Додик» «хочет создать ей постоянный комфорт — красоту жизни», а потому «буквально принудил поступить на курсы кройки и шитья»: «Он говорит: у тебя есть вкус, ты можешь стать ведущей портнихой в городе. И не в том смысле, что я буду сама шить, нет, я буду давать указания…» А муж на её недомогания жалуется приятелям: «Попался, который кусался. Это и есть радости семейной жизни. И не уйти: поднимет визг, что она больна, а я шляюсь…»
И видно, что Варе и стыдно здесь находиться, и невмоготу слушать рассуждения матери о Володе: «Какой-то он всё-таки мужлан, сидит букой, никакого шарма. А шарм в мужчине — это всё. Я сейчас читаю Достоевского. Князь Мышкин ведь идиот, а какой шарм…»
Но время и война вносят свои коррективы.
Мы не знаем, почему она не эвакуировалась из Унчанска. Может быть, просто не успела. Может быть, на что-то рассчитывала. Куда делся «Додик», не знаем тоже. Она одна. Сама она, считая себя виноватой, будет рассказывать: «Сука эта мадам Лисс и Люси Михайловна, дрянь паршивая, говорили мне: "Что вы, девочка, — это смешно, немецкая армия образец дисциплинированности и корректности. Вы умеете шить, вы можете, в конце концов, давать домашние обеды, у вас будут столоваться офицеры, вас оставил муж, ваша совесть чиста, вы должны жить полноценной жизнью. Рано ещё закапывать себя в могилу". И устроили меня кельнершей». Но «красиво трудиться» она не сумела и быстро стала всего лишь работницей на кухне: «Я овощи чищу в подвале немецкой машинкой, потом режу, как мне велено, и домой иду. Если есть что, выпиваю, а нет — так ложусь». Живёт кое-как: «На террасе пахло помойным ведром, кошками и холодным, прогорклым дымом», «Постель была разбросана, на столе, в груде уже почерневшей картофельной шелухи, лежали несколько печёных картофелин, валялись корки, отсыревшая соль была насыпана в консервную жестянку. В блюдечке виднелось совсем немножко подсолнечного масла, и пахло тут плохим табаком и густо немецкой дезинфицирующей жидкостью». И волнует её одна мысль: «А если наши вернутся, то я кто же буду? Изменница?»
А когда её вызовут немцы для опознания Аглаи, она «не узнает» её: «Нет, нет, что вы! Что вы! Разве б я ту не узнала? Да я бы ту своими руками к вам привела…» - хотя, разумеется, узнала. Да ещё, хоть и по подсказке, скажет именно то, что нужно: «Сказала, что эту Валю она хорошо знает, и не только знает, но и немного ей даже подруга, "подружка", как выразилась в ту ночь срывающимся от волнения голосом Алевтина-Валентина Андреевна».
И именно это «опознание» позволит Аглае после освобождения прийти к ней: «Видишь, правда всегда торжествует. И не только выпустили, а разрешили остаться в городе и приискать себе работу». И будут какое-то время жить рядом эти две, казалось бы, непримиримые женщины.
И увидим мы, что, хотя пользуется Алевтина всё тем же «глупо-изысканным лексиконом» («О питании чувств речи нет. Что я там питаю или не питаю, это моя интимная сторона, это закрытый мир моей души, в который никому не разрешено вступать»), перед нами много перечувствовавшая и понявшая женщина, в «распахнутых глазах» которой Аглае «вдруг увиделась так любимая ею Варвара».
И примет она у себя Аглаю, и накормит («Как же это вы можете так думать, что я испугаюсь? Я ведь даже там не испугалась, а у них страшнее было. Но это всё потом, а сейчас пойдёмте в комнату, вам же покушать надо и хоть чаю выпить, что ли. Невозможно же голодному человеку»), и расскажет обо всём происходящем в городе, и примет «легенду» Аглаи.
Предвидя возможные упрёки в адрес Аглаи (подвела, дескать, женщину), хочу заметить, что Алевтина, по существу, сама подсказала ей этот путь: «то, что они "подружки", зарегистрировано гестаповцами, и они нисколько не удивятся, если Аглая немного поживет у Степановой».
И увидим мы, что эта «отсталая мещанка» на самом деле остаётся Человеком. Она даже отмахнётся от благодарности за то, что не проговорилась: «Да что вы, как можно! Разве уж я такая? Мы здесь хоть и какие-никакие, но все советские». Конечно, она не может вдруг полюбить Аглаю, но станет заботиться о ней: «Вымойся, после тюрьмы славно тебе станет. Здесь тепло, не простынешь. Я ужасно люблю вымыться от тоски, дышишь тогда всей кожей, а не только лёгкими. Вот тебе всё чистое. И бельё я ужасно люблю исключительного качества, даже жалею, что не носят нынче кружев… мадам Гоголева, бывало, распахнёт пеньюар, а там кружева, как пена волн в море…»
А потом задержит «шеф-директора» Войцеховского, чтобы успел уйти подложивший взрывчатку в подвал казино «Милая Бавария» Платон Земсков. Правда, о взрывчатке она не знает, но, понимая, что Земсков приходил не просто так, боится: «Сейчас её отправят в гестапо, и тем самым погубит она Аглаю».
И, наконец, предложит свой «красивенький и простенький» план. Конечно, она понимает, что они обречены, так как за взрыв казино уже объявлены «массовые казни» («они нынче всех вешают и стреляют»), но хочет ценой своей жизни спасти Аглаю, увести от дома следящих за ней «топтунов». Совершенно удивительно переплетаются в её словах прежняя Алевтина с её тягой к «изящному» и новая, героическая женщина (сократить невозможно!): «Я выйду за тебя — в твоём пальто, и в платке твоём, и в бурочках. У твоего пальто покрой неизящный, так никто сейчас не шьёт, даже странно, где ты такую допотопную вещь раздобыла. И воротник из мужского меха, но приметный. Эти двое ужас как обрадуются, что ты наконец вышла, и за мной побегут. Я их подальше уведу, в какие-нибудь развалины, чтобы они подумали, будто имеется в их распоряжении таинственная тайна. А покуда я стану их водить и крутить, покуда заморочу им головы, ты уйдёшь. Надо тебе идти в моём пальто, я тебе ещё лисичку дам, правда не чернобурка, но эффектная, такие в Европе сейчас носят. И мою шляпку, а подбородочек ты в пуховый шарфик подберёшь. И в туфельках в моих, ноги у нас одинаковые, хотя у меня подъём и круче. Сумочку, перчатки замшевые — это у меня всё сохранилось, и в хорошем виде». И объяснит причины своего поступка: «Так что, Аглая Петровна, пожалуйста, запомните, вовсе не для ваших прекрасных глазок косеньких я на это иду, а только потому, что не желаю умирать так зачуханно, как жила». И попросит: «Ты Родиону передай, что прожила, дескать, Валя-Аля грешно, а помирать смешно не согласилась. Не согласилась без пользы. Решила так всё осуществить по своему же проекту, чтобы не думал ни он, ни дети — Варвара с Евгением, — что была я только лишь отсталая мещанка. Я не понимала, я не охватывала, но не такая уж я была, чтобы им меня стыдиться».
И действительно уводит. И будет водить по городу, изображая, как в кино, подпольщицу, которая «нащупывает связи», и заставляя «топтунов» убедиться «в том, что имеют дело с опасной партизанкой, коварной и хитрой, может быть даже атаманшей "красных лесных людей"».
И наконец, схваченная в подвале, «бесчувственная, истерзанная, но ещё живая», будет опознана как «не та большевичка». Но бригаденфюреру, которому «просто не посмели доложить» об ошибке, на вопрос «Устименко? Ты? Отвечайт!» «восторженным и дрожащим голосом» закричит: «Устименко! Устименко! Коммунистка! И ничего вам, сволочам, никогда не скажу! Подыхайте! Да здравствует наша Советская родина, смерть вам, фашистские оккупанты, у-р-р-а! И я бесстрашная, и я не хуже других, и я вас не боюсь, и я…»
И будет застрелена.
***************
«Таких дамочек и сейчас полно» - комментарий, полученный к предыдущей статье. Бесспорно, если говорить об Алевтине, выведенной в первом томе. Но много ли тех, кто способен вот так завершить свою жизнь?
В статье использованы рисунки В. и Л.Петровых.
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь