В комментариях к статьям о Вере не раз и не два было названо имя другой женщины – Алевтины (или Валентины) Степановой – матери Евгения и Вари, первой жены Родиона Мефодьевича. На мой взгляд, очень интересная женщина.
В первой книге перед нами почти карикатурный образ, подобный тем, что многократно появлялся в кинофильмах 1930-40-х годов. Почему-то для меня она прочно ассоциировалась с той, кого в титрах «Весёлых ребят» указали как «дитя Торгсина»:
Только, читая Германа, мы ясно понимаем, как она, что называется, «дошла до жизни такой». Очень интересно, что сначала, попав в дом Степановых, мы хозяйку не увидим, а только услышим: «В доме приторно пахло ванильным печеньем, в соседней комнате мадам Лис — приятельница Женькиной мамы, Валентины Андреевны, — играла на пианино, и оттуда доносились голоса: усталый — Валентины Андреевны, басовитый — Додика, известного мотоциклиста, автомобилиста и теннисиста, а кроме того, ещё главного спортивного судьи в городе и области». Услышим о ней от сына, опасающегося скорого приезда отчима («Полагаю, что мужьям противны такие вот ситуации!») И останемся с ощущением этой приторности.
А потом познакомимся не с дамой, строящей из себя светскую львицу, – перед нами появится «горничная господ Гоголевых Алевтина, Аля, как называл её присяжный поверенный Борис Виссарионович Гоголев, оставшаяся после бегства своих хозяев с пятимесячным сыном». В квартиру, где она осталась, в марте 1919 года вселится «бывший матрос второй статьи с дредноута "Петропавловск" Родион Степанов», который «был неожиданно для себя назначен помощником коменданта Петроградского железнодорожного узла, а через несколько дней — комендантом». А едва вселившись, свалился в тифу.
Она будет ухаживать за больным – не столько по доброте душевной, сколько потому, что пугается, «что, ежели что случится, спросят с неё» («Учтите в мозгах: околею — с вас взыщут»), и постепенно откроет для себя новую жизнь, наблюдая за Степановым и его товарищами: «То, что раньше казалось таким постыдным и унизительным, имело вдруг всенародную поддержку, то, что старуха назвала Алевтину "товарищем", то, что люди, которых она про себя называла "хамами", а Гоголев "быдлом", были с ней вежливыми и даже пригласили её вместе с ними "покушать" супа из конины с пшеном, — всё это как-то мгновенно преобразило и изменило для Алевтины жизнь».
Казалось бы, перед нами классический сюжет советского романа, как малограмотная юная женщина, не знавшая радостей, находит своё место в жизни. Но вот только у Германа всё оказывается куда сложнее и запутаннее.
Она рассказывает поправляющемуся Степанову про свою жизнь: и как её хозяйка «по щекам хлестала», когда ей ещё «шестнадцати не исполнилось», и как родился сын («Приходил тут один самокатчик, унтер, хорошенький такой…»), слышит об открывающихся перед ней возможностях: «Теперь жизнь новая открылась. Учиться тебе надо. На любую должность выйдешь самостоятельно». Но ей нужно совсем не это. Услышав о желании «тёмного матроса» учиться, она решает для себя: «Теперь она будет комиссаршей! Таких бычков нетрудно брать на веревочку». И тут же увидим её тактику: «Ведь даже перекосился, когда она рассказывала, как её били. А ничего, между прочим, особенного не было, раскокала флакон и получила за дело…»
«Через месяц они стали жить, как муж с женой. Евгений имел теперь фамилию — Степанов, Алевтина была супругой комиссара, не горничной, не прислугой господ Гоголевых, она была сама по себе хозяйкой, уважаемая женщина». Однако очень быстро станет ясно, что эта «уважаемая женщина» стремится, конечно, занять своё место в жизни, но понимает под этим совсем не то, что её муж.
До конца дней останется в ней привычка к «красивой жизни», изящным вещам, кружевному белью. Может быть, и нет тут ничего особо предосудительного, но мы увидим, как она заранее готовит себя к новой жизни: даже «рыдать она научилась от супруги Гоголева — Виктории Львовны». И узнаем, как мечтает она, чтобы муж стал «начальником, самым главным, одним над всеми, пусть его боятся», тогда она сумеет и проехаться «в красном, глазастом, могучем автомобиле, какой подавали иногда супруге присяжного поверенного Гоголева». Вспоминая виденное ею раньше богатство других, она «хотела, чтобы оно принадлежало ей, хотела открывать двери из комнаты в комнату и быть хозяйкой, владелицей, собственницей».
И при этом сама она даже не пытается работать или учиться, но зато тратит силы, чтобы получить «всё, что полагалось и не совсем полагалось мужу», «быстро научившись произносить» «необходимые с её точки зрения слова».
Пожаловавшись мужу на «тоску» и услышав в ответ «Сто раз говорено: займись сама делом. Нет для тебя нынче закрытых дорог — учись хоть на самого народного комиссара», она «с бешенством» заявит: «Я своё отработала! Помыкалась с шестнадцати лет. Даже с пятнадцати. И имею право сейчас отдыхать человеком».
Решив раз и навсегда: «Ничего, она подождёт!», «Она будет ждать долго, но своего дождётся», - она заводит знакомства с «дамами», презирая тех, кто трудится. Достаточно вспомнить, как, мечтая забыть прошлое, будет она просить мужа «переехать в другую часть города — на Васильевский остров или хоть на Выборгскую», а «хоть» - «потому что на Выборгской одна мастеровщина, хамьё».
Всё чаще и чаще Степанов начинает ощущать, что его семейная жизнь не нормальна: «Мерно тикали часы на стене, посапывала Варька в своей кроватке, шелестела страницами книги Алевтина. Вроде бы семья, но что оно такое — семья?»
Из-за открывшегося у Евгения туберкулёза («Врачи сказали, что жить ему в Петрограде решительно нельзя») семья перебирается на родину Степанова – в Унчанск, где Алевтина делает всё, чтобы зачеркнуть своё прошлое и начать жить заново, меняет даже имя: «Велела звать Валентиной. Об Алевтине велела забыть» (потом мы узнаем, что дед Мефодий называл невестку «Сатаниной Андреевной»).
И вот в Унчанске она приложит все силы, чтобы стать одной из законодательниц мод в городе. Она практически уже не считается с мужем, чувствующим себя чужим в собственном доме: «Чай пили из какого-то особенного чайника, сыр был нарезан очень тонко, колбаса — совсем прозрачно, и никто не спросил у Родиона Мефодиевича, не хочет ли он пообедать, не подать ли ему с дороги, с мороза и устатку рюмку водки, не изжарить ли добрую яишню».
Конечно, самое страшное при этом – её воспитание детей. Варю она, как замечает муж, любит «куда меньше, чем Женьку. Женька всегда пробуждал в ней какую-то жалость»; хотя Степанов и усыновил его, но она упорно именует сына «сироткой», вырастив в итоге страшного эгоиста (естественно, к образу Евгения ещё вернусь). Варя же вызывает у неё откровенное раздражение: «Она стала совершенно невыносима. Вечно пропадает среди своих пионеров, поёт грубые песни, на мои замечания не pea… реге… рео…
— Ты хочешь сказать: не реагирует? — спросил Степанов.
— Совершенно! — с раздражением произнесла Валентина. — И вообще она слишком, слишком советская».
Поскольку Степанов постоянно живёт «на корабле или в Кронштадте», в своём унчанском доме он бывает очень редко и просто не видит, что там происходит. А происходит самая заурядная супружеская измена.
И снова поневоле напрашиваются параллели. Конечно же, малограмотную и неумную Алевтину-Валентину невозможно сравнивать с Верой Вересовой, но ведь поневоле закрадывается мысль о каким-то сходстве: обе выходили замуж, стремясь получить своё. Случайна ли перекличка? «Таких бычков нетрудно брать на веревочку», - рассуждает Алевтина; «Быть нашему бычку на верёвочке, Зиночка!» - скажет Ашхен после отъезда Веры.
И обе не получили того, о чём мечтали. Да, одна хотела стать женой медицинского светила, другая мечтала просто о роскошной жизни («Анфилада комнат! — сухими губами шептала она, и ей казалось, что слова эти прекрасны. — Норд-экспресс! Жюли, закройте камин экраном!») Разница лишь в уровне умственного и интеллектуального развития этих женщин, но вовсе не в их попытках получить желаемое и средствах, которые ими используются.
Валентина находит, кажется, того, кто может дать ей всё, - того самого «известного мотоциклиста, автомобилиста и теннисиста». Неожиданно приехавший муж застаёт дома милую компанию, слушающую «контрабандные пластинки Вертинского и Лещенко», рассуждающую о событиях в Испании (куда ему, Степанову, предстоит вот-вот уехать), причём Додик «рассказывал о премьер-министре Испании Хирале как о своем хорошем знакомом», а затем нечаянно слышит разговор: «Вопрос надо решать кардинально, — говорила она, — и в категорической форме! Я не намерена больше терпеть приезды этого человека, чуждого мне и морально, и вообще. Господи, как ты не понимаешь — мне душно в этой обстановке…»
И предъявит мужу свои претензии: «Я хочу человеческой жизни! Ты должен мне дать жизнь, а что я имею? Для чего я столько лет переживала? Другие всё имеют: машины персональные, дачи, в Гагры ездят по три раза в год…» И снова вспомнится великая классика. Когда Алевтина в ответ на предложение разойтись скажет мужу: «Я не желаю оставаться нищенкой. Что наживали, то всё пополам!» - так и попросится на память знаменитое: «Расстаться, извольте, только ежели вы дадите мне состояние»…
И только много позже, во время войны, Алевтине вдруг подумается: «И где вы теперь, куда запропастились, господа Гоголевы, сломавшие её душу еще в юности мнимой и бессмысленной красивостью вашей жизни? А теперь уж ничего не воротишь, теперь всё кончено, навсегда кончено».
... Развод состоится, да ещё и с её издевательским комментарием: «Валентина Андреевна через десять минут уже деятельно и бодро звонила из передней по телефонам, что-то рассказывала своим подругам, понемножечку каждой рыдала, а кому-то посетовала:
— Ах, деточка моя, ты же знаешь: из хама не сделаешь пана».
Но всё оказывается вовсе не так прямолинейно…
До следующего раза!
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь