Часть 13. Глава 28
Это случилось на исходе второй недели после прибытия волонтёров.
Утро ничем не отличалось от десятков предыдущих. Над госпиталем висело тяжёлое свинцовое небо, мелкий дождь медленно сеялся из низких облаков, превращая дороги в вязкую грязь, а где-то далеко, за «ленточкой», про которую здесь уже довольно давно, к счастью, никто не мог сказать, что до неё рукой подать, глухо что-то гремело. Видимо, арта пыталась разнести очередной опорник врага. Эти звуки уже давно перестали восприниматься как нечто исключительное. Они стали частью повседневности – такой же привычной, как запах антисептика, тяжёлый низкий вибрирующий рокот дизельных моторов или нескончаемый поток санитарных машин.
Рубцова проснулась в половине шестого. Комнатушка в жилом модуле едва вмещала узкую кровать, металлический шкаф и небольшой столик. Таисия Петровна, конечно, понимала, что на правах начальника госпиталя могла бы потребовать себе куда большее и намного более уютное помещение, какое, например, было у её предшественника Романцова. Тот довольно нескромно потребовал объединить три жилых помещения в одно, благодаря чему у него получилась настоящая двухкомнатная квартира. Правда, вдосталь насладиться этими квадратными метрами он не успел. Довольно скоро случилась та история с дуэлью, и он был вынужден отправиться домой на гражданку.
Но Таисия Петровна считала себя человеком скромным, много пустого пространства ей видеть вокруг не хотелось. Она привыкла обходиться малым и в плане бытовых удобств ориентиром для неё служил Суворов, книжку о котором она прочитала в далёком детстве. Там описывалось, что даже став великим полководцем, Александр Васильевич продолжал спать на жёстком и накрываться простым солдатским одеялом. Вот единственное, чего не было у Рубцовой, так это подушки, набитой соломой.
Ночь снова не принесла отдыха. Сон оказался беспокойным, разорванным на короткие тревожные эпизоды. Ей снилась та самая первая кавказская командировка, случившаяся в начале двухтысячных. Выцветшие потрёпанные и местами кое-где, кое-как заштопанные суровыми нитками армейские палатки, натянутые под ледяным ветром. Запах мокрого брезента, сырой земли и медицинского спирта, который здесь использовали далеко не в качестве антисептика. Среди этого хаоса вновь возникало лицо майора Кораблёва. Его густые пшеничные усы едва заметно шевелились, когда он что-то говорил, но слов она не слышала. Лишь чувствовала знакомый, пристальный взгляд, от которого невозможно было скрыться даже во сне.
Проснувшись, Таисия Петровна ещё долго лежала неподвижно. Сердце постепенно успокаивалось, дыхание становилось ровнее, однако ощущение тревоги не исчезало. Она смотрела в потолок и ждала, пока окончательно вернётся в реальность. Наконец поднялась.
Ледяная вода из умывальника окончательно прогнала остатки сна. Начальник госпиталя неторопливо привела себя в порядок, надела свежий комплект камуфляжа, привычными движениями собрала волосы и спрятала их под кепку. Все эти действия были настолько отработаны, что почти не требовали внимания.
На зеркало взгляд всё же невольно упал. Она задержалась лишь на мгновение. Отражение не радовало. Лицо стало заметно суше и жёстче, кожа словно потеряла прежнюю живость. Под глазами залегли тени, возле губ обозначились глубокие складки, а взгляд показался тяжёлым и настороженным. В свои годы она выглядела значительно старше – не из-за возраста, а из-за прожитых лет, бесконечных дежурств, бессонных ночей и постоянного внутреннего напряжения. Только прежде оно исходило исключительно из медицинских моментов, а теперь к ним ещё и добавилась огромная ответственность за судьбу госпиталя.
Впрочем, задерживаться на подобных мыслях Рубцова не позволяла себе никогда. Внешность не имела никакой ценности там, где ежедневно решался вопрос жизни и смерти. Имели значение только точность движений, ясная голова и способность работать столько, сколько потребуется. Всё остальное оставалось где-то далеко, в другой, почти забытой жизни. Вероятно, это и была та причина, почему в свои годы Таисия Петровна так и не обзавелась семьёй.
Когда Рубцова вошла в ординаторскую, свет уже горел. Как и ожидалось, доктор Завьялов пришёл раньше всех. В этом плане он даже переплюнул самого главного хирурга Соболева. Раньше считалось, что именно Дмитрий здесь самая ранняя пташка. Но с прибытием нового хирурга он позволил себе немного расслабиться и чуть дольше оставаться с любимой женой.
Андрей Сергеевич, насколько смогла убедить себя Таисия Петровна, принадлежал к той редкой категории людей, рядом с которыми работа становилась проще. Он не спорил без необходимости, не стремился привлечь к себе внимание, не искал способов продемонстрировать собственную значимость. Просто честно выполнял своё дело, притом весьма добросовестно. Для Рубцовой подобные качества значили гораздо больше громких слов или ярких проявлений инициативы. Она ценила сотрудников, на которых можно положиться без лишних объяснений. Завьялов относился именно к таким.
– Доброе утро, Андрей Сергеевич, – сказала она.
Он поднял голову и спокойно кивнул.
– Доброе утро, Таисия Петровна. Ночью поступили трое. Один тяжёлый. Соболев уже оперирует, Бушмарин ему ассистирует.
– Хорошо.
Она быстро просмотрела список операций.
– Возьму одного из плановых.
Дверь снова открылась. В ординаторскую вошла Литвинова. На ней уже был хирургический костюм, в руках – планшет с историями болезни. Как всегда, собранная, спокойная, без малейших признаков усталости, хотя последние дни работала не меньше остальных. Рубцова отметила это почти машинально. Такое самообладание вызывало двойственное чувство. Его невозможно было не уважать, но одновременно оно настораживало. Вера Павловна слишком уверенно держалась, редко искала чьего-либо одобрения, слишком свободно принимала собственные решения. Подобная независимость, считала Рубцова, всегда осложняет управление коллективом. Но что с этим делать, она пока не знала.
Это была довольно трудная задача. С одной стороны, требовалось показать Литвиновой, что в армии существует принцип единоначалия, нарушать который никому не велено. С другой, она не имела права настолько сильно надавить на гражданского специалиста, чтобы та фыркнула и уехала. И не то чтобы Таисия Петровна опасалась потерять хорошего специалиста. Скорее, ей не хотелось получить по шапке от командования, которое пошло ей навстречу и отыскало людей, а потом выяснилось, что она ими разбрасывалась налево и направо из-за своего упрямства.
– Доброе утро, – произнесла Литвинова. – Таисия Петровна, я пересмотрела карты плановых пациентов. У рядового Никифорова меня смущает область послеоперационного шва. Думаю, стоит провести ревизию.
Рубцова почувствовала, как внутри привычно возникло раздражение. Опять рекомендации. Ещё несколько месяцев назад она бы не стала даже обсуждать подобные предложения. Короткого отказа оказалось бы достаточно. Однако опыт заставил её стать осторожнее. После случая с пропущенной гематомой печени она уже не могла позволить себе игнорировать замечания Литвиновой. Та ошибалась, как и любой врач. Но случалось и другое – её наблюдения оказывались совершенно точными.
– Давайте вместе посмотрим, – дипломатично сказала Таисия Петровна.
Литвинова без лишних слов подошла ближе, открыла снимки и увеличила нужный участок. Рубцова внимательно всматривалась в изображение. В области шва действительно просматривалось небольшое затемнение. Оно могло означать скопление крови, а могло быть следствием обычного послеоперационного отёка. Одних снимков было недостаточно, чтобы сделать окончательный вывод. Она ещё раз просмотрела серию изображений и только потом вернула планшет.
– Хорошо. Подготовьте пациента. Сначала я сама его осмотрю. Если подозрение подтвердится, сразу пойдём на ревизию.
– Поняла.
Литвинова коротко кивнула и вышла. Рубцова проводила её взглядом. Она всё чаще ловила себя на мысли, что до конца не понимает собственного отношения к этой женщине. Вера Павловна обладала знаниями, опытом и удивительной внутренней собранностью. Начальник госпиталя давно убедилась, что именно на таких людях, как правило, и держатся хирургические отделения. И всё же что-то мешало воспринимать её спокойно.
Причина была не в профессионализме, она заключалась в характере. Литвинова никогда не становилась удобной. Она могла уступить в мелочах, выслушать чужое мнение, изменить решение, если появлялись убедительные доводы. Но отказаться от собственного взгляда только потому, что этого требовало начальство, не умела. В прошлом Рубцовой не раз удавалось подчинять себе людей, постепенно ломая их сопротивление, заставляя отказаться от лишней самостоятельности. Почти так произошло с Бушмариным.
С Литвиновой этот приём не работал. Она оставалась гибкой, но сохраняла внутренний стержень. Эта способность удерживать себя вызывала у Рубцовой странное чувство, в котором уважение, настороженность и плохо осознаваемое беспокойство переплетались настолько тесно, что отделить одно от другого становилось невозможно.
Первая операция прошла без осложнений.
Плановый пациент с повреждениями предплечья не представлял серьёзной сложности. Необходимо было извлечь несколько мелких осколков, тщательно обработать повреждённые ткани, убедиться, что не осталось инородных фрагментов, после чего наложить швы. Работая, Рубцова почти переставала замечать всё вокруг. Руки двигались уверенно и точно, словно сами знали последовательность каждого следующего действия. За долгие годы хирургия стала для неё языком, которым тело владело лучше сознания.
– Зажим.
Инструмент сразу оказался в ладони.
– Отсос.
Короткий кивок хирургической медсестры Петраковой.
– Тампон.
Несколько секунд сосредоточенной тишины.
– Шов.
Голос звучал спокойно, без малейшего повышения интонации. Команды были короткими, ясными и не требовали повторений. В операционной они растворялись почти бесследно, уступая место привычному ритму совместной работы.
Когда всё было закончено, Таисия Петровна сняла перчатки, внимательно осмотрела шов и лишь после этого произнесла:
– Оформляйте историю болезни. Я буду в ординаторской, – она вышла из операционной и направилась по длинному коридору хирургического блока.
В ординаторской, склонившись над журналами и историями болезни, работала доктор Прошина: аккуратно раскладывала документы по папкам, время от времени сверяясь с записями. Услышав шаги, подняла голову.
– Здравствуйте, Таисия Петровна. Я хотела спросить… – договорить она не успела.
– Позже Екатерина Владимировна, – перебила её Рубцова, лишь коротко скользнула по ней взглядом и, развернувшись, тут же вышла. Сейчас ей не хотелось ни обсуждать текущие дела, ни выслушивать просьбы, ни обмениваться дежурными репликами. После операции она всегда предпочитала несколько минут тишины, чтобы привести мысли в порядок перед следующей задачей. Надеялась, что в ординаторской никого нет, но ошиблась.
Вообще, разговаривать без необходимости она не любила. Каждая минута здесь чего-то стоила. Пока люди обменивались словами, где-то уже готовили следующего пациента, готовили операционную, переливали кровь, искали доноров или ждали хирурга. Всё остальное казалось ей лишним шумом, который только отвлекал от настоящей работы – врачебной.
Она успела сделать всего несколько шагов. Навстречу почти бегом шла Петракова. Даже издали Рубцова поняла: произошло что-то серьёзное. Галина Николаевна была человеком выдержанным, старой закалки. Она никогда не суетилась, не повышала голос, не теряла самообладания даже тогда, когда вокруг начинался хаос.
Сейчас всё было иначе. Лицо Петраковой заметно побледнело, дыхание сбилось, а в глазах читалось напряжение, которое она уже не могла скрыть. Начальник госпиталя мгновенно насторожилась. Если человек с таким опытом пребывания в зоне боевых действий выглядит настолько встревоженным, значит, ситуация действительно требует немедленного решения.
– Таисия Петровна, – быстро заговорила Галина Николаевна, голос её дрогнул, она прокашлялась и постаралась говорить спокойно. – Только что доставили ещё одного раненого. Фэпивишка залетела прямиком в блиндаж. Осколочное ранение грудной клетки. Состояние крайне тяжёлое. Давление продолжает снижаться, пульс едва определяется, – она на секунду перевела дыхание и продолжила: – Соболев с Бушмариным ещё в операционной, у них продолжается полостная операция. Завьялов и Литвинова начали ревизию у Никифорова. У Прошиной документация горит, – из штаба округа потребовали отчёт, вы сами ей поручили. Свободных хирургов больше нет.
Последняя фраза прозвучала без лишних пояснений. Оставалась только Рубцова.
– В операционную, – коротко распорядилась она. – Начинайте подготовку. Я сейчас подойду, – и быстро направилась в предоперационную. Интуиция, которой за годы работы Таисия Петровна привыкла доверять, чётко подсказывала: «Сейчас случится что-то нехорошее». И хотя движения были привычными, но внутри появилось ещё одно, помимо подсказанного интуицией, неприятное ощущение, которого она давно не испытывала. Не страх – скорее настороженность, возникающая тогда, когда организм начинает напоминать о собственных пределах.
За последние недели она практически не выпадала из операционного графика. День сменялся ночью, ночь – новым утром, а количество операций давно перестало поддаваться подсчёту. Сон становился всё короче, отдых – всё реже, а усталость постепенно перестала восприниматься как временное состояние.
Она понимала, что работает на пределе. Понимала и всё равно продолжала выходить к операционному столу. Иначе было нельзя. Госпиталь испытывал постоянную нехватку опытных хирургов. Каждый свободный специалист был на счету, а значит, выбирать между собственным самочувствием и жизнью очередного раненого не приходилось.