Часть 13. Глава 27
– ...в Санкт-Петербурге состоялась торжественная церемония вручения Евразийской философской премии – единственной в России и странах БРИКС, – администратор Достоевский деловито поправил сползшие очки. Потом всё-таки снял их, старательно протёр специальной тряпочкой, вернул на место.
– Премия прошла на площадке IX Российского философского конгресса, который объединил почти тысячу философов из десяти стран мира. Имена лауреатов в десяти номинациях, державшиеся в тайне до последнего момента, были объявлены со сцены в формате театрализованного шоу с элементами виртуальной реальности... – Фёдор Иванович оторвался от монитора и потянулся к остывшему чаю. Сегодня с самого утра обстановка в отделении неотложной помощи была на удивление спокойной. За два часа поступили всего четыре человека. Трое через полчаса после осмотра и небольших медицинских манипуляций отправились домой. Лишь одному пришлось остаться на дополнительное обследование: подозрение на аппендицит.
– Фёдор Иванович, вы опять пользуетесь компьютером в личных целях, – раздалось над ухом.
Доктор Лебедев, заместитель заведующего, бесшумно возник у стойки регистратуры. На губах его блуждала та особая полуулыбка, которая означает не столько угрозу, сколько констатацию давно известного обеим сторонам факта. Всем было известно, что Фёдор Иванович, пока отделение не испытывает особой нагрузки, читает новости. Предыдущая заведующая Эллина Печерская с этим спокойно мирилась. Нынешний заведующий Борис Володарский делал вид, что не замечает. Но вот его заместитель Лебедев отчего-то принялся контролировать, чтобы Достоевский не отвлекался от работы. То ли самоутверждался он таким способом. То ли ему не нравилось, что Фёдор Иванович бывший сотрудник правоохранительных органов.
– Я не ради забавы этим занимаюсь, Валерий Алексеевич, расширяю кругозор, можно сказать, повышаю квалификацию, – ответил Достоевский и указал пальцем на монитор. – Вот, полюбуйтесь: Евразийская философская премия. Тысяча участников. Театрализованное шоу. Виртуальная реальность. В Петербурге. И моего почти полного тёзку Фёдора Михайловича, между прочим, в виде голограммы вывели. Читает со сцены «Братьев Карамазовых». Представляете?
Лебедев наклонился к экрану, близоруко сощурился – очки опять забыл в кабинете, поскольку офтальмолог лишь недавно рекомендовал их носить, и Валерий всё никак не мог привыкнуть, постоянно забывая.
– Философская премия... – протянул врач задумчиво. – А знаете, Фёдор Иванович, я ведь в юности мечтал стать философом.
Достоевский обернулся. Лебедеву около сорока, он носит дорогие швейцарские часы и после назначения на новую должность принялся разговаривать с пациентами успокаивающим баритоном и притом весьма вежливо и тактично, хотя ещё совсем недавно мог такую фразу завернуть, – хоть стой, хоть падай. «Из тебя философ, как из меня балерина», – подумал Достоевский. Но вслух, разумеется, этого не сказал и спросил:
– Вы это сейчас серьёзно? Как-то прежде не замечал у вас склонности к философствованию.
– Абсолютно серьёзно, – Лебедев облокотился на регистрационную стойку, чего никогда не делал в присутствии пациентов. – После школы подал документы на философский факультет МГУ. Отец перехватил на вокзале.
– Прямо на вокзале?
– На Московском. У меня уже билет был. Подошёл ко мне, развернул к себе лицом, взял за плечи и сказал, строго глядя в глаза: «Валера, философы теперь никому не нужны. Если ты не собрался жить в бочке и питаться подаяниями, то выбери себе другую профессию, настоящую, правильную». Я тогда его спросил с вызовом: «И какую же?!» «Становись врачом», – сказал отец.
Где-то в глубине коридора загрохотала каталка, женский голос вскрикнул и осёкся, хлопнула дверь реанимационного зала. Лебедев поморщился – то ли от шума, то ли от воспоминаний.
– И вы даже не пытались перечить? – спросил Фёдор Иванович. – Вы, при вашем-то характере? – всё-таки не сдержался администратор и подпустил шпильку.
Лебедев на неё вообще никак не отреагировал.
– Пытался. Ходил на подготовительные курсы, а-а, почти каждый день устраивал с отцом диспуты на тему «Насколько плоха современная российская медицина». Господи, чего я ему только не говорил! И про взятки, и про нехватку лекарств, и про старое оборудование, и про рассыпающиеся больницы. Специально отыскивал в интернете новости похуже и приносил отцу.
– Зачем?
– Чтобы он наконец понял…
Лебедев замолчал. Достоевский знал эту его манеру: замолкать на середине фразы, испытывая собеседника на готовность слушать дальше. Эту паузу он держал ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник либо перевёл разговор на другое, либо задал тот самый вопрос. Фёдор Иванович, в прошлом старший участковый, а ныне администратор с большим стажем общения с самыми разными людьми, вопрос задал:
– Понял что?
– …в какую бездну отчаяния решил меня бросить. Что если я стану врачом, ничего хорошего, кроме нищеты и позора, меня не ожидает. Вот философия – это совсем другое дело.
– Расскажите, Валерий Алексеевич, очень интересно.
Лебедев не стал отнекиваться. Не сразу, не гладко, с теми запинками и отступлениями, которые выдают давно не рассказываемую, но бережно хранимую в памяти историю, рассказал. За окнами приёмного покоя тем временем сгущались поздние июньские сумерки.
История же была вот какая.
В 2007 году Валерию Лебедеву было семнадцать, и он запоем читал Бердяева. Фёдор Иванович мысленно отметил совпадение: на философском конгрессе, о котором он только что читал, именно голограмму Николая Александровича вывели вторым номером после Достоевского. Но промолчал, и Лебедев продолжил.
Он жил с родителями в Питере, в стандартной брежневской двушке с ковром на стене и сервантом, полным чешского хрусталя, который никогда не использовали по назначению, но и выбрасывать не торопились, хотя большинство знакомых давно это сделали. Отец работал инженером на оборонном предприятии и свято верил в две вещи: в скорое возрождение отечественной промышленности и в то, что сын должен получить «настоящую профессию». Философия в список настоящих профессий не входила.
– Ты пойми, Валерка, – говорил отец, развешивая по просьбе жены постиранное бельё на крохотной лоджии, – философ – это не профессия, а диагноз. Вот ты чем будешь зарабатывать? Мыслью? Мысль в карман не положишь и на хлеб не намажешь.
Мать молча кивала, поджимая губы. У неё было больное сердце, и любые споры в доме заканчивались её тихим уходом в спальню и шорохом блистеров. Лебедев-младший спорить перестал довольно быстро и перешёл к тактике тайного сопротивления: подал документы, купил билет на «Красную стрелу» (деньги откладывал полгода), написал прощальную записку – короткую, в три строки: «Я уехал поступать в Москву. Вернусь через неделю. Не волнуйтесь». Он действительно рассчитывал, что спустя семь дней, уже будучи зачисленным, сможет поставить родителей перед фактом, и тогда они смирятся, а отец, может, даже зауважает сына за характер.
Этим планам не суждено было сбыться.
Глава семьи, вернувшись с завода на два часа раньше обычного – сказался производственный простой из-за непоставленных комплектующих, обычное дело, – нашёл и записку, и квитанцию о покупке билета, которую сын неосторожно оставил в ящике стола. Дальнейшее Лебедев помнил смутно, но отчётливо: нервное лицо отца на перроне Московского вокзала, его железную хватку на своих плечах. Ещё слова, сказанные шёпотом, но отчётливее всякого крика: «Валер, не дури. Философы не воскрешают. А врачи – могут».
Будущий доктор тогда не понял, что отец имел в виду. Подумал – очередная метафора из арсенала заводской агитации. Осознание пришло позже, через полтора месяца, когда мать не проснулась утром. Обширный инфаркт. «Скорая» приехала через сорок минут – пробки, нет бензина, транспортный коллапс и тупые наглые водители, которые тогда могли запросто не пускать «неотложку» просто из вредности.
Мать умерла в машине по дороге в больницу.
Врач «Скорой», пожилой усталый мужчина, сказал отцу: «Если бы на пятнадцать минут раньше... если бы успели...». Лебедев-старший ничего не ответил. Только посмотрел на него тяжёлым взглядом и пошёл за телефоном, чтобы начать организацию похорон.
Валерий в тот же вечер сел за стол, постарался больше не плакать и включил компьютер, твёрдо решив для себя, что обязательно поступит в медицинский вуз.
– Вот так я и стал врачом, – закончил Лебедев. – Не потому что отец убедил. Просто понял: никакие идеи Бердяева или Соловьёва, Аристотеля или Канта не помогли бы его матери. Работа «Смысл творчества» Бердяева не запускает остановившееся сердце. Дефибриллятор и препараты – могут, а ещё руки опытного кардиохирурга. Философия объясняет, почему человек смертен. Медицина делает так, чтобы он пожил ещё немного. Это разные специальности, Фёдор Иванович. Совсем разные.
В коридоре снова что-то загрохотало. На сей раз это была санитарка Клава, вечно воюющая со сломанным колесом процедурной каталки. Лебедев машинально глянул на часы – швейцарские, подарок благодарного пациента. До конца дежурства оставалось три часа.
– А вы? – спросил вдруг доктор. – Вы когда-нибудь жалели, что ушли из милиции?
Достоевский помолчал немного. Фамилия обязывала к развёрнутому ответу, но он давно привык, что от человека с такой вечно ждут либо глубокомысленных откровений, либо шуток про каторгу и рулетку. Ни того ни другого он предложить не мог, будучи человеком с больным сердцем, бывшим старшим участковым, который двадцать лет прослужил в этой должности, а потом, после реформы и сокращения, посидев некоторое время на пенсии, устроился администратором в клинику имени Земского.
– Не жалел, – ответил он. – Я чувствовал себя там на своём месте. Теперь здесь.
Лебедев хмыкнул:
– Вы прямо как ваш однофамилец. Коротко и ёмко. «Красота спасёт мир» – и точка. Никаких пояснений.
– Так я не Фёдор Михайлович, – мягко улыбнулся Достоевский. – Я Фёдор Иванович. Простой администратор.
– Просто администраторов не бывает, – сказал доктор Лебедев. – Ладно, пойду в реанимацию. Там у нас пациент с отёком лёгких, надо корректировать терапию. А вы, если хотите, распечатайте свою статью про философскую премию. На служебном принтере. Я разрешаю. В конце концов, человек с фамилией Достоевский имеет полное право интересоваться философией.
Он уже сделал несколько шагов по коридору, когда Фёдор Иванович окликнул его:
– Валерий Алексеевич! А что вы читали? В семнадцать лет. Кроме Бердяева.
Лебедев остановился, обернулся. Лицо его, секунду назад бывшее лицом уверенного в себе доктора, дрогнуло и на мгновение стало лицом растерянного питерского мальчишки из девяносто восьмого года.
– Соловьёва, – сказал он. – «Оправдание добра». И знаете, что самое смешное? Я до сих пор помню оттуда одну фразу. Про то, что стыд есть корень человеческой нравственности. Что человек стыдится своей животной природы и именно из этого стыда рождается всё человеческое. Я тогда подумал: «Вот оно. Буду это изучать и доказывать. Стыд как начало нравственности». А потом мама умерла, и мне стало стыдно, что даже если бы я в тот момент оказался рядом, то не смог бы её спасти. Понимаете? Не перед людьми, перед собой. И этот стыд, Фёдор Иванович, посильнее всякого Бердяева.
Лебедев развернулся и пошёл в сторону реанимации. Достоевский ещё долго сидел за своим компьютером, глядя в погасший монитор и вспоминая свой последний год в участке, когда он оформлял привод пятнадцатилетнего подростка, укравшего в супермаркете банку консервов и философский словарь. Как он спросил: «Зачем тебе словарь?» – и мальчик ответил: «Чтобы понять, для чего жить». Эта фраза Фёдору Ивановичу тогда показалась забавной. И только много лет спустя он понял, сколько в ней глубины.
Принтер в углу ожил и выплюнул лист. Достоевский вздрогнул от неожиданности, потом сообразил: видимо, кто-то из врачей отправил на печать назначение. Он взял лист, но это оказалась не история болезни. Сверху, в колонтитуле, значилось: «Евразийская философская премия – 2026. Программа мероприятия». Кто-то распечатал её на общем принтере – может, сам Лебедев со своего планшета, может, кто из интернов баловался. Но Достоевский воспринял это как знак. Аккуратно сложил лист вчетверо, спрятал в нагрудный карман халата и вернулся к работе. Потому что работа администратора такого отделения заключается в одном – быть на месте, когда ты нужен, и отвечать на звонки, потому что это может кому-нибудь спасти жизнь.