На ту пору ехал мимо села, где такие страсти выпекались, один очень приличный господин. Ехал он в двуколке, запряженной парой сытых лошадок! Одет был господин в дорогую пару, штиблеты новые, и на голове господина красовался модный котелок. Усики у господина холеные, бородка колышком, руки в перчатках – барин, одним словом.
И ехала с барином на пару еще одна важная персона по имени «Дружокъ», не человек, не животное, а бог знает что и с боку бантик. Морда у «Дружка» длинная, в складку, внизу – трехнога, страшилище какое-то со стеклянным глазком.
Господин имел цель прямую и практичную, по «высочайшему повелению» собрать все типы населения Государства Российского, для чего и был снабжен щедрым подорожным жалованьем. А уж аппарат был известным работягой, камерой системы Адольфа Мите, по нашим современным меркам все равно, что… не знаю, что из этого… «яблочного» последней модификации!
Русский север отличался богатым колоритом, и люд окрест Петербурга жил разношерстный, яркий и чистый. Господина порядком заели комары, но в целом он был очень доволен – славная вышла коллекция: поморы, беломоры, вепсы, карелы, финно-угоры… А места какие! Шексна, Петрозаводск, Селигер, водопад Кивач, красоты Олонецкой губернии не переставали удивлять. Славный выйдет альбом, и не только Российским Югом, Уралом, Алтаем, Москвой да Петербургом прославится держава!
Был господин умнейшим человеком и путешествовал по России не ради денег, а по настоянию неугомонной души, требовавшей совершенства и гармонии в своем деле.
Деревня Выгоостров особой живописностью не отличалась, но ведь господину не вычурная красота нужна была, а простота и достоверность русского Севера. Пусть и правда, зато посконная, родная. Вот где красота! Не нарумяненные краской щечки ангельских деток на открытках, а свое, природное свечение, объем и слияние с реальностью.
Здесь сама жизнь. Сама живость. И общая размеренная деловитость: старух ли, мужиков в щеголеватых валяных шляпах, баб в кокошниках, девок с шелковыми лентами в косах. Край суровый – день проспишь, год потеряешь. Потому и не особо улыбчивы были местные жители, брови сдвинуты, губы сомкнуты, но в общем облике – достоинство и важность – глянь, каковы мы, нам лясы точить некогды! Мы трудимся, свой хлеб честно зарабатываем!
С виду господин – барин, а ведь и сам был в обиходе прост, с народом – ласков и сердечен – к местным так просто, на дурачка, не подкатишь, уважение к людям надо иметь!
А вокруг зелено, светло, солнышко на воде играет, золотом огороды подкрашивает. Платочек в картошке белеет – чья это пчелка в такую жару колготится, сомлеет же? На сенокосах в такую пору все под навесами прячутся, только траве-мураве позволено вянуть, в душистые сена превращаться!
Смотрит, смотрит господин: дом справный, огородина большая, к воде спускается. В деревне никого, страда сенокосная – видать, девчоночке чьей-то приказано домовничать да родительский наказ исполнять, вот она и старается, сердешная, себя не бережет! Господина вдруг осветила чудесная мысль – вот оно, счастье этнографа, вот эту девчушку в кадр взять! Прямо в картошке! Пусть знают детки городские, читающие журнал «Товарищъ», как нелегка она, крестьянская жизнь. И как прекрасна она, жизнь крестьянская!
Тихонько установил господин треногу свою, снял щегольские перчатки и котелок, навел фокус, чтобы солнечные лучи не испортили изображения, и – давай работать. И девчушку в картошке запечатлел, и улицу деревенскую, и часовню карельскую, и реку, на которой деревня покоилась, как на блюде…
- Дядечка, а что это вы делаете?
И когда успела девчуха подкрасться к ученому Михаилу Антоновичу Круковскому, непонятно! Тот чуть свой модный котелок не потерял.
- Да вот, барышня, вашу деревню фотографирую. Вот этой штукой. Будет картинка.
Раечкины глаза округлились.
- Как княжны и сам император? Такая?
Михаил Антонович улыбнулся.
- Именно, так!
- И меня вы тоже на картинку перевели уже?
- И тебя!
- Господи! – Раюшка присела даже. - Дядечка, ой, господин, ой, дядечка, не надо меня такую на картинку переводить, я знаю, я видела, в городе такие делают! Не надо!
Боже мой… Красавица какая. Редкая красавица.
- Ну почему? Ты ведь очень красивая! Ты гордиться будешь! Твой портрет мы опубликуем в Петербургском журнале, и все просто залюбуются твоим лицом!
- Дык я… Ну я… Ради Христа, не уходите! Я сейчас! Сейчас!
Только Раины крепкие пяточки засверкали. Ученый почесал затылок. Чудная какая…
Однако, и народ стал вокруг собираться. И откуда взялись все? Вот и ребятишки вокруг треноги толпятся, вот и вездесущие бабы с граблями наперевес, и мужья их настороженно к Круковскому приглядываются, крякают. Стесняются разговор начать…
- Бог в помощь, мужички! Как сена? – Круковской за словом в карман не лезет. Не прошло и десяти минут, как народ позировать начал, смиренно и строго, руки на коленях, глаза – прямо в объектив, и на лицах – серьезнейшие выражения. А то как же – фотографические портреты – не шутка, иному и жизни не хватит, чтобы себя в веках запечатлеть!
И тут – ах! Ох! Охти мне, да это же Раюшка Гурьянова! Тошнехонько! Откель такая принцесса в нашей деревне? – загалдели люди, заудивлялись…
А Раюшка не выскочила, выплыла! Коса под платком с золотой вышивкой спрятана, на голове – бисерный убор, в ушах – сережки с лазоревыми каменьями. Сарафан шелковыми узорами расшит, рубаха кружевами отделана, и рукава пышные, нарядные, белее рождественского снега – чья такая пава?
- Чья… Гурьяновых, вестимо! Ай да невеста! Ай да красавица! Ну, Рая, прячься, жених попрет теперь, только держись, матка, поди, под семью замками обряженье прятала – вот тебе будет юрьев день!
- А она все хочет принца заморского в зятья!
Знакомый голос. Конечно, чья бы корова мычала… Анна Партанен собственной персоной, руки на груди, подбоченилась, гляди – лопнет от злости!
- Да уж не про твою честь невеста! – кто-то из толпы выкрикнул. - Теперь ее в журналу питерскую тиснут, так за ней самые князья прибудут, а вам нос утрут!
Засмеялись, заулюлюкали…
Раюшка, вся пунцовая, то ли от гордости, то ли от своей собственной неслыханной дерзости, ничегошеньки не видит и не слышит. Кто бы сказал такое ей вчера – не поверила бы! Топором! Сама! Вот своими собственными руками замок снесла одним махом, только звон до сих пор в ушах: дзынь, дзынь, дзынь…
А в сундуке-то, в сундуке… Не алая лента, не лазоревая, а бисерная, речным жемчугом, бисеринка к бисеринке, изукрашена - только на свадьбу надевать! А в шкатулочке бархатной – сережки, новенькие, синью васильковой на вечерней зорьке горят! Все матушка знала, все готовила для дочки… к чему? К какому празднику? Дыхание спирает, и радостью заливает душу…
- Ах, ты!!!
Маманя с тятей, с братишкой и сестренками да дедуней – в ряд. С Раюшки глаз не могут отвести. А матушкины очи огнем сверкают!
- Ах, ты… Так тебя растак! Что с сундуком исделала? Ах! Почему ослушалась? Почему скотину не управила! Почему на весь свет меня позоришь! Та-да-та! Тра-та-та!
Тут уж сам господин ученый рот разинул: вот это экспрессия! Вот это дала жару бабонька!
А Раи и след простыл. Сбежала красавица. Как Золушка. Только в сказке Золушка с бала сбежала, а эта… Эта, наоборот, на бал. И пускай нынешний бал вечеркой называют, и принц на вечерке простой, да зато краше и милее для обычной карельской Золушки в мире человека нет! Напрасно матушка на сваху Ганну рубль потратила. Напрасно штоф красненького от сердца отдала. Не нужны Раюшке женихи чужие. Нынче предложит Василий Партанен Раечке свой платок, и примет заветный платок девушка.
И все! Ругайтесь, родители, на стенку залезайте, стенайте и плакайте, а только воля Божья, и по воле Божьей сделались эти двое мужем и женой. Смиряйтесь, сваты, миритесь, целуйтесь поскорее, да садитесь за стол – расходы на свадьбу подбивать. К сентябрю надо бы управиться, да лицо перед народом не уронить!
Свадьба, и вправду, веселая была. И жили супруги Василий и Раиса душа в душу, хоть и тяжелое, и скорбное, и трагическое время выпало на их долю. В августе четырнадцатого года повенчались молодые! Но дети у Раи и Василия родились, и дети детей родились, и внуки, и правнуки, и праправнуки заполонили благословленный край и всю суровую северную землю.
А что же нам, простым читателям остается? А вот это фото Раюшки остается. Уж давным-давно нет на белом свете её, и Василия нет, никого нет из свидетелей того времени. А фото живое. И Рая на нем живая, ясноглазая, невозможно чистая и красивая слегка надменной северной красой, словно доказательство трудов ученого-этнографа Михаила Круковского, искавшего и нашедшего сокровенную тайну Русского Севера, непостижимого, глубокого и гордого, по сей день пытливо глядящего на нас хрустальными очами кристальных карельских родников, ослепляющего кружевом зимнего инея на березовых ветвях и удивляющего спокойствием ледяного пространства ближнего Беломорья.
Анна Лебедева