Сарафанишко «дышал на ладан». Он давно отжил свой срок и годен был разве что на заплатки. Надевать такое посмешище на себя Раюшка не хотела. Молодая. Самое время в обновах красоваться, а тут лохмотья. Этакую харизу и бабка Фиса на себя не напялит, хоть и древняя совсем, и из ума выжила.
Третьего дня тятя, когда полы в бане перестилал, так старые половицы в сторонку к поленнице прикладывал в наклон, чтобы просушились. Все в хозяйстве сгодится. Так бабка Фиса со своей-то клюкой да по этим доскам полезла, сердешная. Зачем? Кто скажет? Ума-то у бабушки, как у дитя малого. Дитя, вроде Мотьки-трёхлетки, полезло бы. Вот и Фиса – туда же.
Так Фиса со своим детским разумом и то бы от таких «нарядов» отвертелась бы. А Раюшке на что эта радость? И обида гложет: у мамы в сундуке три юбки новёхоньких, с расшитыми подолами (Раюшка синюю сама кроила и отшивала) лежат и новенький, штофный, сборчатый сарафан. А к нему – рубаха с пышными рукавами, отделанными кружевами!
Чего на них смотреть? Чего на них любоваться? Они так и до старости Раиной пролежат. А гулянье сегодня будет!
- Чего разнылась, коровища? Какая тебе еще гулянка? Смотри у меня, устрою тебе гулянье, себя не вспомнишь!
Мама орет. Орать она мастер. С нее станется! Тятя, и тот, от мамы прячется. Да от нее все бегут: и Раюшка, и дедушка, и соседи хоронятся, кто куда. И поп в церкви мамку в прошлом годе даже до исповеди не допустил, мол, характер у мамы дурной, и бесы ей управляют. Так маманя попу чуть в бороду не вцепилась, так зла была.
Только бабуня маму не боится – знай улыбается. Да вот, глянь-ка, по доскам лазит!
Раюшка к сундуку всяко пристреливалась и приглядывалась. Там ведь и плат шелковый, золотыми нитями расшитый маманя прятала. Все к свадьбе Раюшки берегла, сама же говорила, что Раюшка большая выросла, что нынче с ярмарки ей красную ленту привезут, что на вечёрки будут отпускать.
Обманула. Не привезла ленту. Вернулась с ярмарки смурная и серчала на домашних потом пять дней. Мука нынче подорожала, и хлебушек печь – одно разоренье. Опять рыбу толочь, опять сосновую заболонь да мох в мучицу добавлять, чтобы хоть какой припек был.
Нынче ярмарки тверскими, да новгородскими, да вологодскими купцами красны: те и смеются:
- Карел кору ел!
Им, новгородским, весело, они пшеничные булки едят, а на ржаной хлеб не глядят. Поля у новгородских широки, просторно, привольно, дышится легко! А где в Раюшкиных краях полей взять, коли все леса, да леса, да буреломы, да урманы, да вода, куда ни посмотри?
Мамане ведь тоже обидно: у Раюшки пятеро братьев и сестер. Да дедушко, да бабуня, да тятя. И все по лавкам сидят, и все хлеб едят, ни один не отказался, даже дедушко беззубый не отказывается корочку пососать! Вот мама и лютует, словно ведьма. Вот и просит у тяти вожжей на свою голову. А тятя добрый, терпит маменькино лютованье, и голодный год от семьи отодвигает: и дичиной, и рыбой набил сараи, и грибами, и шкурами – полны лари добра. Это добро надо на муку выменивать, чтобы в пост кушаки не затягивать, чтобы язык от голода не съесть.
Но ленту, ленту, можно было купить? Сулилась ведь купить? Зря что ли Раюшка с братишками и сестренками целый день на болоте спину гнула, чернику сбирая? Руки черны, щеки черны, а у Мотьки маленького и язык черен – тот больше в рот ягоду собирал, так и половины кружечки домой не принес! А Рая-то целый короб приволокла: всяко расторговались родители, всяко не в накладе были? Мотьке даже гостинчик привезли: леденец, петушок на палочке подарили. А Раюшке ничего! На другой год, мол, на вечёрку пойдешь, мала еще! Как мала? Шестнадцать годков минуло! Невеста!
Ух, Раюшка ногой топнула, брови сдвинула, голову вздернула, на матушку голос возвысила! Ух, разошлась! Вот и получила благословенье – на сундуке с нарядами замок висит амбарный, а на спине Раюшкиной вздулся рубец от вожжей – вот как мама дочку угостила в сердцах!
Танька да Дуся с утра про Раюшку спрашивали, пойдет ли она на гулянье. Матушка и на них накричала, прогнала от ворот. Раюшка в слезах, не знает, что делать, да как ей быть. А ведь даже плакать нельзя – заставили картошку пропалывать. Обвил вьюн-заплетуха картошку, нет ей спасения, гряд не видать. А солнце высоко поднялось, голову печет, немилосердное нынче солнышко, на долгое вёдро повернуло! Вся семья на «сенА» уплыла, только Мотьку, да бабуню, да Раю оставили домовничать.
И никуда Раюшка со двора не убежит: Мотьку одного не оставишь. Мотька маленький, и с ним, с таким, любая беда может приключиться. И даже, если Рая вздумает убечь, прихватив с собой братца, то на кого бабуню оставишь? А вдруг, она вздумает опЕть по доске лезть? Хуже каторги наказание Рае матушка придумала. Ох, умна, ох, умна, не проведешь!
Слезы с потом пополам по Раиной бархатной щечке катятся. Мотька рядышком играет с цветками – вьюнок с виду на колоколец похож, любо-дорого глядеть. Бабуня спит на полатях пока. Рая проверяет ее, когда водицы испить в сенцы бегает. Спит и спит бабушка, как неживая. Но – живая. Дышит, и Слава Богу, что дышит – Рая ей смерти не желает, Рая бабушку любит и всегда любила. Бабушка больно складные сказки говорила, пока в уме была.
День на красную горку подкатил. Мотя заныл – разморило. Головенка у Моти беленькая, ресницы беленькие, а кожа на щечках красным взялась. Раюшка – в сенцы. В шкапу туески да кадочки. Тут у мамани молоко утрешнее, тут маслице в соленой водице, тут простокиша для бабуни. А сливки брать нельзя.
В печи щи едоков ждут. Каша истомилась. Мотя все мнёт – и щи, и кашу, и молочко сверху – не отказывается. Бабуня ложку обронила, гостью, знат, приветила.
- Баба, ну что же ты? Совсем разучилась исть! Ой, Господи, никакого сладу на тебя нет!
Рая вытирает бабкину ложку, заодно и Мотькину мордочку утирает. Сама быстрехонько кашу глотает и следит, чтобы хлеба под рушником не убыло – мать побьет, если каравай загодя ополовинят. Смотрит – и старый, и малый на боковую наладились, им что, работать не надобно, их обоих, и старого, и малого, маманя с тятей жалеют, не неволят.
Рая вздохнула. В избе темно, прохладно, тихо. Ставеньками окна прикрыты – мушиного звона нет, мухи в тёмно не летят. Прилечь бы на часок в холодке, да нельзя – и трети поля не выполото, замешкалась Рая с бабкой да с Мотей. А к вечеру скотину встречать – не отвертишься, Звездуню обрядить надо, овечек напоить. Поросенку дать. Курочек в клети закрыть. Много дел надо переделать до приезда семейных. Маманя посмотрит на картошку, увидит, что ничего у Раи не поделано, пуще прежнего разойдется.
Замуж бы уйти да самой хозяйничать. На своем дворе! Уж из Раи хозяйка бы вышла отменная. Уж грех на нее жаловаться, не осрамилась бы. В деревне про Раю худого слова не слышно. Все говорят: «Во, какая невеста у Гурьяновых выросла! Во какая работница! И собой басенька, и личиком чистенька!»
И только одежа у Раюшки худа. Худая, ветхая, чиненая, перечиненная, будто в семье Гурьяновых последний хлеб без соли едят! А вот взял бы Раюшку Вася Партанен, так увидели бы все, какая Рая хорошая, какая жена справная, какая красавица собой, если нарядится! Ужель у Васи не найдется для Раи гостинцев? Зря, что ли так смотрит Василий на Раю? Все говорят: Партанен Василий по Раюшке давно сохнет, целый год без малого. Как увидел в прошлый год на Ильин день, (Раюшка за старшими подружками увязалась) так с той поры покой и потерял.
На Раюшке в тот день бусики рябиновые были. И что-то она этими бусиками запала в душу Васе. А Вася не маленький ужо – двадцать годков парню, а все себе невесту присматривает, не торопится. И тут – глядит – Раюшка, молоденька, красивенька. Глазки у Раюшки ясненьки, шейка тоненька… Загляделся так, что Раюшку в жар со стыда бросило!
Мама обрадовалась, что Партаненами сроднится. Партанены – зажиточные, у них и меленка своя, и угодья имеются. Они за мукой не ездят – к ним все ездят муку молоть, да и те – люди с копеечкой, хозяева собственных наделов! И почему бы не породниться, хоть и небогатые Гурьяновы, так ведь и не нищие! И коровка, и телочка есть, и поросенок, и овечки! Чай, в копилочке про черный день тоже кое-что имеют, зря, что ли столько лет корячились?
И вот она, Марья Гурьянова, как-то повстречала Анну Партанен, Василия мать, улыбнулась ей приветливо.
- Аннушка, здравствуй, говорят, что скоро твой Василий сватов в наш дом пошлет?
Анна, которую Матиас Партанен, по крови финн с вепсами пополам, взял замуж из-под Архангельска, считала себя на голову выше односельчан. Анна считала себя городской мещанкой, которую самым варварским способом утащили в этакую глушь. Собой она была пригожа, несмотря на свои тридцать девять лет. Видно, не сильно Анну согнула замужняя жизнь, коли даже руки не огрубели у бабы.
- Ну, мой Василий, может, и пришлет сватов, да не в твою развалюху, Марья. Не по себе мерку взяла. Ищи, что попроще, нынче среди голодранцев много зятьев!
Ох, как больно щелкнули по носу Марью грубые слова Анны. Ишь ты, спесивая какая!
«Ну, гадина белобрысая, ты меня еще попомнишь! Ты слезьми горючими умоешься!» - Марья чуть зубы не сломала, удерживая проклятье в крепко запечатанных на этот раз устах.
По природе своей Марья злюкой не была, это все людские наветы. Ну покричит-покричит, так ведь от сердца, по правде! Ну, попрошаек от ворот отгонит, так тоже неспроста! Ведь из какой семьи вышла? Из семьи горького пьяницы, всю свою жизнь на вино растратившего! Ведь когда Андрей к ней сватался, так на Марье даже сарафана путнего не было! Лохмотья!
А ведь Андрей, хоть и не из князьёв, а справных хозяев сын! Свекр не захотел принимать в семью Марью-голодранку, кабацкого затычки дочь, лишил сына наследства, благословления не дал, чертов стручок! Андрей с Марьей с нуля свою жизнь зачинали, с полкопеечки! Горбатились день и ночь – Андрей на промыслах, Марья батрачила, шила, вязала, полы мыла – по грошикам сбирали состояние!
И дом у Гурьяновых не разваленный – хороший домок, с высокими оконцами, с крепкими воротцами! Щучья голова под венцом крыльца щерится, злых духов отгоняет! Ей ли, Марье, вечной работнице и радетельнице такие слова в лицо кидать? Ух, стервь!
Марья своим умом пораскинула и придумала – утрет нос Партаненам, пусть они подавятся своей мельницей! Была у Марьи сваха нанятая, Ганна, бабочка шустрая, ушлая, по роду хохлушка, пришлая. Ходко девок замуж выдавала. Даже распоследним могла выгодную партию составить! А уж для Раюшки можно хорошего парня подыскать. Сам придет, и сам спасибо скажет! За приданое дочери краснеть не придется: много чего припасено добычливой матерью да терпеливым отцом. И замок на сундуке не просто так повешен – не от невесты, от злых людей беречь надо богатство!
Не поскупилась Гурьянова на целый рубль да штоф красненького Ганне поднесла. Та раскудахталась, раскраснелась, хекает да хакает ходко, и не понять толком. А ведь в этом деле того и надо – пока женихи ушами трясут, ам, а уже обневестились, в свадебном шарабане венчаться едут! Анна со своим Мотькой от зависти помрут! А уж о Ваське и говорить нечего.
Васька Марье нравился. Хороший парень, славный, работящий, нравом в отца, спокойный, и Бог силой не обделил. Ну…
Им же хуже!
Анна Лебедева