Вслед за маем пришёл жаркий и засушливый июнь. Колхозники смотрели на небо в надежде увидеть хоть одну тучку, хоть небольшую, но оно было бездонно голубое от края и до края. Даже лёгкие белые облачка стали на нём редкими гостями. Земля, ещё недавно тёмная и влажная от весенних дождей, теперь потрескалась, а колосья пшеницы, тянувшиеся к солнцу, не обретали былой силы. С самого утра палящее светило обрушивало на поля свой гнев, и к полудню воздух дрожал от зноя, словно над раскалённой сковородой. Даже привычные к зною подсолнухи будто притихли, склонив тяжёлые головы, как уставшие после долгой работы люди. В колхозе разговоры теперь крутились только вокруг погоды. На планёрке председатель хмуро постукивал карандашом по столу и повторял одно и то же:
— Если до конца недели хоть капля не упадёт — хлеб не спасём. Надо думать, как хоть часть посевов сберечь.
Бригадиры на его слова только руками разводили: «Мол, что тут поделаешь, природа».
Настя, вечерами вернувшись с поля, садилась на завалинку, стаскивала платок и вздыхала:
— Мам, земля горячая — будто из печи. Пшеница едва от земли отросла и стала колос выбрасывать.
Ольга кивала, молча наливала дочери кружку квасу, холодного, с кислинкой, и смотрела, как та жадно пьёт, запрокинув голову.
— В огороде тоже всё через силу растёт. Что зиму делать будем, не знаю. Видно, опять каждую картофелину считать придётся, — вздыхала она.
А вечером, когда солнце садилось и жара немного спадала, бабы собравшись у колодца судачили.
— Наверное опять голод придёт, — говорила Анфиса Выдрина, наливая воду в ведёрко.
— Церквы нет, порушили церкву, — стучала своей клюшкой о землю Марфа Тушина. — Был бы батюшка, отслужили бы молебен с водосвятием, глядишь и вымолили дождя у Господа Бога.
А дед Кузьма, опираясь на палку, поднимал голову к небу и отвечал:
— Не помню такого лета. Даже птицы тише стали петь. Чувствуют, что беда идёт.
Бабы переглянулись, и на миг над колодцем повисла тяжёлая тишина — словно все разом прислушались к этой непривычной, гнетущей жаре. Потом Анфиса тихо вздохнула:
— Хоть бы роса по утрам была… А то и росы нет. Земля всю влагу из себя выжала.
В эти дни Ольга с дочерьми спать ложились поздно. Дед Кузьма привёз из Чашиной лощины две бестарки* глины, и оклинцевал сруб изнутри. Маша каждое утро шла на скотный двор, чтобы собирать там свежий конский навоз. А вечерами, когда они с Настей возвращались с работы, наводили замес и обмазывали стены. Помимо сбора навоза, Маша ещё успевала нарвать травы по оврагам, где ещё держалась влага, чтобы высушить на зиму для Зинки, которая принесла двух козлят. А потом таскала из речки воду и поливала огород. Она загорела так, что только зубы белели на смуглом лице. Старое платьице выгорело под палящим солнцем, и было совсем не понятно, как это оно ещё не расползлось на мелкие полоски.
В один из дней на планёрке председатель приказал бригадирам:
— Собирайте всех людей, от мала до велика и на прополку полей, — глухо сказал он. — Хоть сорняк выберут — и то польза.
Ольга, собрав дочерям узелок с хлебом и пшённой кашей в миске, стояла у калитки и смотрела, как они уходят по пыльной дороге — две тёмные фигурки на фоне ослепительно яркого дня.
— Господи, хоть бы вечер принёс прохладу, — прошептала она, крестясь. Потом сама отправилась на скотный двор. После дойки их тоже отправляли в поле.
К вечеру, после изнуряющего труда под палящим солнцем, все собрались на меже у дальнего поля в ожидании, когда за ними приедут подводы.
— Гляньте, гляньте! — закричала вдруг Дуняшка Маслова. — Тучка!
Все разом подняли головы. И правда — на самом краю неба, над дальним лесом, будто серая тряпица, повисла небольшая тучка. Не тяжёлая, налитая дождём, а лёгкая, едва приметная. Но даже эта крохотная тень на бездонном небе показалась всем чудом.
Настя стояла, не шевелясь, и смотрела на тучку так, будто боялась спугнуть её одним неверным движением. Сердце забилось чаще: «А вдруг правда пойдёт дождь? Вдруг земля наконец-то напьётся.»
Тучка медленно ползла по небу, словно не решалась двинуться быстрее. Кто-то из мальчишек закричал:
— Она растёт! Растёт!
И правда: серая кромка становилась темнее, края её расплывались, будто впитывая в себя жару.
Председатель, всё это время молча стоявший в стороне, выдохнул:
— Хоть бы каплю дала. Хоть самую малость, — и перекрестился.
Бабы с удивлением посмотрели на него.
— Карп Петрович, ты же коммунист, а крестишься, — сказала с насмешкой Груня.
Карп Петрович не смутился, только плечами пожал:
— А тут уж не до убеждений, Груня. Хлеб — он всем нужен. И коммунисту, и беспартийному. Хоть бы капля упала…
Тучка набирала силу. Поднялся ветер, он пронёсся над полями, взметнул пыль на меже, качнул подсолнухи, и те, будто очнувшись, зашелестели сухими листьями. А потом раздался первый удар грома. Он прокатился по полям, низкий и гулкий, словно земля вздохнула. И следом, будто по команде, упали первые капли. Тяжёлые, редкие, они ударялись о сухую, раскалённую землю и тут же исчезали, не успевая впитаться.
— Идёт! — крикнула Дуняшка, подставляя лицо под капли. — Идёт, родимый!
Капли падали всё чаще, смешиваясь с пылью, поднимая от земли терпкий, долгожданный запах мокрой полыни. Ростки пшеницы, казалось, даже выпрямились, потянулись вверх, словно хотели поймать каждую каплю. А дождь уже шёл вовсю — шумный, настоящий, он хлестал по полям, смывая пыль, оживляя землю. Люди стояли, подняв лица к небу, и никто не спешил уходить. Дождь лил всё сильнее, и вскоре пыльная межа превратилась в бурные ручьи, которые неслись по склонам, унося с собой сухую землю. Люди стояли под дождём, уже не замечая ни холода, ни того, как промокли до нитки. Кто-то смеялся, кто-то тихо шептал благодарственные слова молитвы, а кто-то просто стоял, закрыв глаза, и слушал, как вода стучит по земле — будто сама природа наконец-то вздохнула с облегчением.
Настя стащила с головы мокрую косынку, смотрела на пузырящиеся лужи и не верила своим глазам: ещё час назад была нестерпимая жара, а теперь вот — живительная прохлада.
Маша, не в силах устоять на месте, бегала по меже, подставляя лицо под струи дождя, и хохотала:
— Дождик, дождик припусти,
я поеду в монастырь.
Богу молиться,
Христу поклониться.
Припевала она.
Дед Кузьма, опираясь на палку, стоял неподвижно, и дождь стекал по его морщинистому лицу.
— Ну, хоть чуть землю смочил, — выдохнул он. — И за это Господу спасибо.
Дождь шёл ещё с полчаса, а потом начал стихать — редкие капли падали на прибитую землю, и над полями поплыл лёгкий пар. Воздух сразу стал другим — тяжёлая, давящая жара будто растворилась, и дышать стало легче. Подвод дожидаться не стали, люди расходились по домам, переговариваясь вполголоса.
Маша убежала далеко вперёд, а Настя шла рядом с матерью, и обе молчали. Платья прилипли к телу, косы потемнели от воды.
— Мам, глянь, — тихо проговорила Настя, указывая на поле. — Кажется, что пшеница за это время будто на вершок приподнялась.
— Это тебе кажется, дочка, — устало проговорила Ольга.
Дома в землянке они растопили печь, чтобы приготовить ужин и просушить промокшую одежду.
В это время дверь отворилась, и на пороге появилась бабка Марфа.
— Вымочило вас? — спросила она, присаживаясь на лавку.
— Ничего, не сахарные, не растаяли, — отозвалась Ольга, ставя на стол миску с картошкой и кружки с парным молоком.
— Ешьте, пока горячее, — сказала она дочерям. — А ты, бабка Марфута, поужинаешь с нами?
— Не откажусь, — кивнула Марфа, подсаживаясь к столу. — Ох, ноги-то гудят, будто по гвоздям шла, — прошамкала она.
Ольга налила ей молока, подвинула миску с картошкой. Марфа взяла ломтик чёрного хлеба, медленно откусила, будто смакуя, и проговорила:
— Изба-то ваша строится.
— Понемногу делаем, что под силу. Дед Ветерок помогает. Глины вот привёз, рамы оконные его свояк связал, и двери сделал.
— Много то за рамы взял?
— Полмешка зерна отдали, что Настя в прошлом году заработала. Теперь вот не знаю, хватит ли самим до новины. И будет ли она, эта новина?
— Ничего, ты вёрткая, — махнула рукой старуха. — Выкрутишься.
--------------------------------------------------------
Примечание
*бестарка - телега в которую запрягают лошадь.