Утро после бессонной ночи выдалось мутным и тяжёлым.
Анна проснулась поздно, почти в десять, когда солнце уже перевалило через конёк крыши и светило прямо в окна спальни, бросая на пол яркие прямоугольники света. Лучи пробивались сквозь тонкую занавеску с вышитыми незабудками, та слегка колыхалась от слабого сквозняка, и тени цветов плясали по стенам. Голова была ватной, глаза слипались, а в теле поселилась свинцовая усталость, какая бывает только после ночи, проведённой без сна в старом доме, где каждый скрип кажется шагами, а каждый шорох голосом. Она потянулась, поморщилась, лопатка затекла от неудобной позы, и села на кровати, спустив ноги на прохладные половицы. Дерево под ступнями было чуть шершавым, с заметной текстурой, и Анна невольно провела по нему пальцами, ощущая уже знакомые неровности.
Умывалась она долго, с наслаждением. Ледяная вода из рукомойника обожгла лицо и шею, прогнала остатки дрёмы. Капли стекали по подбородку, капали на старую льняную тряпицу, расстеленную на краю раковины. Расчёсывать спутанные волосы пришлось с трудом, они словно впитали в себя чердачную пыль и запах старых книг, и расчёска застревала в колтунах. Анна покрутила головой, разминая затёкшую шею, и спустилась на кухню.
Дневник Марии лежал на столе, там же, где она оставила его на рассвете, прежде чем забыться коротким, беспокойным сном. Анна провела ладонью по мягкой обложке. Кончики пальцев ощутили шероховатость старой бумаги, едва заметные бугорки и впадины, оставленные временем. Открывать не стала, не сейчас. Сначала нужно прийти в себя. Сначала нужно найти кофе.
Кофе не было. Был чай, всё тот же, старый, но спасительный. Анна вскипятила чайник в старой медной джезве (надо будет купить нормальный кофе, обязательно, сегодня же), заварила покрепче и вышла с кружкой на крыльцо.
Утро встретило её прохладой и влажной травой. Рябина почти облетела, теперь её цветы лежали на земле неровным белым кругом, словно кто‑то просыпал муку. Зелень стала гуще, темнее, насыщеннее, чем в первые дни. Ветви яблонь отбрасывали на траву кружевные тени. Небо было высокое, бледно‑голубое, с редкими облаками, которые ветер торопливо гнал на восток, словно они опаздывали. Пахло мокрой землёй и черёмухой, и где‑то в глубине сада звонко, самозабвенно пела малиновка. Воздух был свежим, чуть влажным после утренней росы, и Анна глубоко вдохнула, чувствуя, как он наполняет лёгкие, прогоняя остатки усталости.
Анна стояла на крыльце босиком, обхватив горячую кружку ладонями, и думала о том, что надо бы привести себя в порядок. Дом требовал уборки, сад расчистки, и ещё нужно было разобраться с документами на наследство. Но вместо этого она просто смотрела на сад, на старые яблони с кривыми, узловатыми стволами, на заросли малины у забора и не могла заставить себя двинуться с места. Усталость была сильнее, или лень, или то странное оцепенение, которое накатывает после слишком ярких впечатлений, когда душа уже приняла новое, а тело ещё сопротивляется.
— Хорош хозяин, — сказала она себе хмуро. — Третий день в доме, а до сих пор ни одной грядки не прополола. Да что там грядки, даже кофе не купила.
И тихо засмеялась, одними уголками губ, звук получился хриплым и немного нервным. В этот момент калитка скрипнула и женщина подняла глаза.
Во двор входил мужчина. Высокий, широкоплечий, в выцветшей зелёной куртке и тяжёлых ботинках, какие носят лесники или охотники. На голове красовалась старая кепка с длинным козырьком, из‑под которого торчали тёмные, местами тронутые сединой виски. За спиной рюкзак, набитый чем‑то угловатым. Шёл он быстро и уверенно, словно имел полное право здесь находиться, и только у самого крыльца остановился, заметив Анну.
Несколько секунд они молча разглядывали друг друга.
Мужчине было лет под сорок. Тёмные волосы, давно не стриженные, падали на воротник. Лицо обветренное, с резкими складками у рта и между бровей, такие остаются у людей, которые привыкли щуриться на солнце и подолгу молчать. Глаза серые, холодноватые, смотрят прямо и оценивающе, без тени смущения. Он не улыбался. И Анна вдруг остро осознала, что стоит на крыльце босиком, в мятой кофте, с неуложенными волосами и кружкой в руке. Не то чтобы её это сильно заботило, но осознала, и выпрямила спину, расправила плечи, стараясь выглядеть увереннее.
— Вы Анна? — спросил он. Голос низкий, глуховатый, без приветственных нот, будто он не знакомился, а проверял документы.
— Да. А вы?..
— Корнев. Илья. Лесничий.
Он сказал это так, словно одного слова «лесничий» достаточно для объяснения его присутствия. Потом снял кепку коротким, машинальным жестом, и Анна заметила, что ладони у него крупные, с мозолями у оснований пальцев, а ногти коротко подстрижены и потемнели от работы. Снова надел. Сунул руки в карманы куртки, слегка покачиваясь с пятки на носок.
— Вера Игнатьевна сказала, что вы заехали. Я проверить.
— Что проверить? — не поняла Анна.
— Дом. Участок. Всё ли в порядке.
Анна сделала глоток чая. Горячий напиток обжёг язык, но она не поморщилась, лишь чуть прищурилась на мгновение.
— А почему это должно быть не в порядке? — спросила она спокойно, хотя внутри уже начинало закипать раздражение. — Дом стоит. Участок на месте. Я здесь живу.
— Три дня, — уточнил он, и слово «три» прозвучало как приговор. — Это не «живу». Это «остановились».
— Вот так. Без улыбки. Без намёка на шутку. Просто констатация факта.
Анна опустила кружку и скрестила руки на груди, слегка постукивая ногой по доскам крыльца.
— Простите, а Вам какое дело до того, сколько я здесь живу?
Лесничий Илья не смутился. Он вообще, кажется, не умел смущаться.
— Дом старый. Участок граничит с лесным массивом. Весной сухостой, летом — пожароопасный период. Если в доме никто не живёт постоянно, я должен знать.
— Теперь знаете. — Анна постаралась, чтобы голос звучал ровно, как у учительницы, уставшей объяснять прописные истины. — Я здесь. Живу. Постоянно — пока не знаю. Но пока я здесь.
Он медленно кивнул, как будто обдумывал услышанное и не до конца ему верил. Потом обвёл взглядом двор: заросшие клумбы, где среди сорняков прятались остатки цветов, покосившуюся скамейку у рябины, груду старых досок у сарая. Взгляд у него был хозяйский, цепкий, отмечающий каждую мелочь.
— Сарай надо разобрать, — сказал он. — Крыша протекает. Если не починить — к осени рухнет.
— Я учту.
— И колодец проверить. Вера Игнатьевна говорила, вода в нём мутная пошла. Может, сруб подгнил.
— Я разберусь.
— Разберётесь, — повторил он, и Анне показалось — нет, послышалось, — что в его голосе мелькнуло сомнение. Даже не мелькнуло — промелькнуло. Как тень от облака, которую тут же сдуло ветром.
Она сделала шаг вперёд, к самому краю крыльца. Босые ступни коснулись нагретых солнцем досок, те были тёплыми, почти горячими, и контраст с утренней прохладой заставил её чуть вздрогнуть.
— Послушайте, Илья… извините, как по отчеству?
— Можно без отчества.
— Послушайте, Илья. — Она выделила имя голосом, как ставят точку в конце абзаца. — Я понимаю, что выгляжу как городская дурочка, которая приехала в деревню за романтикой и парным молоком. Но я не дурочка. И романтики мне не надо. Мне достался этот дом, и я намерена привести его в порядок. Если для этого нужно чинить сарай — я починю сарай. Если нужно прочистить колодец — я прочищу колодец. Я не боюсь работы. Я девять лет в издательстве пахала — там, знаете ли, тоже не курорт.
Он выслушал её, не перебивая. Ни один мускул не дрогнул на обветренном лице. Потом сунул руки глубже в карманы куртки и сказал:
— Это хорошо.
И замолчал. И Анна молчала. Пауза затягивалась — тяжёлая, неловкая, как гость, которого не звали, но он всё равно сел за стол.
— Марию Алексеевну вы знали? — спросила она наконец.
— Знал.
— И какая она была?
Илья посмотрел на неё долго, пристально, словно решал, стоит ли отвечать или разумнее промолчать. Потом отвёл взгляд в сторону, на рябину. Ветви дерева слегка покачивались, и лепестки осыпались, кружась ввоздухе, словно крошечные снежинки.
— Хорошая была женщина, — повторил Илья, и в его голосе на мгновение появилось что‑то мягкое, почти тёплое. — Странная, но хорошая.
— Почему все говорят «странная»?
— Потому что не как все. — Он пожал плечами, и рюкзак за его спиной качнулся. — Она лес понимала. Травы. Зверей. К ней лосиха приходила, когда заболела. Ветеринары руками развели, а Мария выходила. Кто ещё может такое?
Анна вспомнила дневник, лежащий на кухонном столе. Лена. Ручей. «Он снова меня искал».
— А вы знали кого‑нибудь по имени Лена? — спросила она и постаралась, чтобы вопрос прозвучал небрежно. Просто любопытство. Просто поддержать разговор.
Лицо Ильи особо не изменилось. Но что‑то в нём всё‑таки дрогнуло, то ли веко чуть дрогнуло, то ли уголок рта на мгновение дёрнулся вниз, то ли дыхание сбилось на долю секунды, став чуть прерывистее. Он помолчал ровно столько, чтобы пауза стала заметной, Анна успела услышать, как в саду щёлкнула ветка, а где‑то вдали прокричала кукушка.
— Нет, — сказал он. — Не знал.
И это «нет» прозвучало слишком коротко. Слишком быстро. Как захлопнутая дверь.
— Ладно. — Анна допила чай; последний глоток был уже холодным, с лёгкой горчинкой. — Я поняла. Спасибо, что зашли.
Она уже повернулась, чтобы уйти в дом, но он вдруг заговорил снова. И голос его чуть изменился, стал тише, глуше, словно он преодолевал внутреннее сопротивление. Слова будто с трудом проталкивались наружу.
— У Марии была карта леса. Старая. Она там ручьи помечала, тропы, овраги. Я её много раз просил — для работы. Она не давала. Говорила: «Не для тебя рисовала». Если найдёте — я бы взглянул.
Анна обернулась. Солнечные лучи упали на её лицо, осветив тень от ресниц на щеке. Она прищурилась, глядя на лесничего.
— Если найду — покажу.
Он кивнул. Потом развернулся и пошёл к калитке. Шаг у него был широкий, тяжёлый, и доски старого настила прогибались под его весом, жалуясь на каждом шагу: скрип, пауза, скрип. У самой калитки он остановился, не оборачиваясь.
— Вера Игнатьевна сказала, у вас кофе нет, — бросил он через плечо. — У меня есть. Занести?
Анна удивлённо моргнула, на мгновение растерявшись. Вот уж чего она не ожидала — так это кофе. В голове промелькнула мысль: «Откуда они знают про кофе?»
— Спасибо. Было бы хорошо.
— Занесу.
И вышел. Калитка скрипнула, закрываясь за ним — протяжно, на одной ноте, словно задумалась, стоит ли отпускать его так просто.
Анна осталась на крыльце. В голове теснились мысли — противоречивые, сбивчивые. Лесничий. Илья Корнев. Явился проверять, всё ли в порядке. Смотрел как на пустое место.., нет, хуже: как на временное неудобство. Говорил так, словно каждое слово приходилось из него вытягивать клещами. И всё же…
«У меня есть кофе. Занести?»
Она хмыкнула и провела рукой по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди. Затем глубоко вдохнула — воздух пахнул запахом скошенной травы и чуть уловимой дымкой от чьего‑то костра где‑то за лесом.
Анна пошла в дом. День только начинался, а она уже успела и разозлиться, и удивиться, и получить обещание кофе — что для неё, закоренелой кофеманки, было едва ли не самым приятным событием за последние дни. Даже если лесничий ей не понравился. Даже если он явно не поверил ни единому её слову.
К обеду она успела разобрать кухню до последнего ящика. Вытерла пыль в гостиной (та оседала на полированном дереве медленно, торжественно, как снег, и при каждом движении тряпки поднималась в воздух крошечными облачками). На веранде начала разбирать завал, старые ящики, потемневшие от времени, пахли сухими яблоками и древесной смолой; половицы под ногами поскрипывали, напоминая о возрасте дома. Работать было трудно, но приятно, тело постепенно вспоминало, что оно нужно не только для того, чтобы сидеть за компьютером и жать на клавиши. Мышцы ныли, ладони покрылись царапинами от старых досок, но внутри разливалось спокойствие. Простое, физическое, честное. Никакой рефлексии. Никакой тревоги. Только ритм работы: поднять ящик, отнести к двери, вытереть пыль, передвинуть стул.
Около двух часов пополудни калитка снова скрипнула.
Анна выглянула в окно столовой, вытирая руки о старую тряпку, потрёпанную по краям, и пахнущую мылом с лавандой. Илья стоял у рябины, держа в руке бумажный пакет. Рядом с ним, чуть позади, пряталась девочка лет двенадцати‑тринадцати. Худенькая, угловатая, с короткими тёмными волосами и россыпью веснушек на носу, таких ярких, словно кто‑то брызнул на лицо солнечными каплями. Одета была в красную куртку, которая сразу бросилась Анне в глаза: алое пятно на фоне зелени. На ногах крепкие ботинки, явно великоватые, с чуть стёртой подошвой.
Анна вышла на крыльцо, на ходу одёргивая кофту и поправляя волосы.
— Вот, — сказал Илья и протянул пакет. — Кофе.
— Спасибо. Вы не обязаны были…
— Обещал.
Анна взяла пакет. Внутри оказалась пачка молотого кофе — хорошего, не дешёвого, с итальянским названием, и маленькая шоколадка в блестящей обёртке. Анна посмотрела на шоколадку, потом на Илью. Тот отвёл глаза, слегка почесал затылок под кепкой, жест получился неловким, непривычным для него.
— Это дочка моя, Лиза, — сказал он и чуть подтолкнул девочку вперёд. Та нехотя шагнула из‑за отцовской спины, переступила с ноги на ногу, оставив на земле два маленьких отпечатка ботинок.
— Здрасьте, — буркнула Лиза, глядя куда‑то в район Анниных коленей.
— Здравствуй, Лиза. Я Анна.
Девочка подняла глаза. Они у неё были отцовские — серые, цепкие, с холодком — но на дне их пряталось что‑то ещё. То ли любопытство, то ли настороженность. Она быстро оглядела Анну с головы до ног — задержалась взглядом на босых ступнях, на мятой кофте, на спутанных волосах — и на лице её мелькнуло что‑то вроде разочарования.
— А вы правда из города? — спросила она.
— Правда.
— И долго здесь будете?
— Не знаю пока.
— Ага, — сказала Лиза таким тоном, что сразу стало ясно: она‑то знает. Все городские долго не задерживаются. Уедете — и правильно сделаете.
Илья ничего не сказал. Только посмотрел на дочь — коротко, тяжело, — и та тут же замолчала, хотя явно хотела добавить что‑то ещё. Что‑то вроде «и дом этот — нехороший, папа сам говорил». Но не добавила.
— Если что понадобится, — сказал Илья Анне, и голос его снова стал ровным, деловым, — дом Веры Игнатьевны знаете. Мой — следующий, за поворотом. Там тропинка к лесу, увидите. Окна синие.
— Спасибо. Я запомню.
Он кивнул, взял дочь за плечо широкой, мозолистой ладонью — и повёл к калитке. Лиза обернулась на ходу и ещё раз окинула Анну оценивающим взглядом. Потом отвернулась и дёрнула плечом, то ли прощание, то ли просто поправила сползающий рюкзак. Красная куртка мелькнула за рябиной и исчезла.
Вечером Анна варила кофе в медной джезве с длинной ручкой и помятым боком, покрытым патиной времени. Кофе получился густым, горьковатым, с ореховой пенкой, почти как в той кофейне у метро, куда она заходила по утрам, когда ещё работала в издательстве. Она вышла с чашкой на веранду и села на ступеньки, вытянув ноги.
Солнце клонилось к закату. Небо над холмами окрасилось в розовый и золотой, и рябина стояла в этих лучах, как в окладе: тёмный ствол, резные листья, последние белые лепестки, замершие перед тем, как упасть. В деревне зажглись первые огни — редкие, жёлтые, разбросанные по долине, как семена. Где‑то вдалеке замычала корова, а в кустах за сараем зашуршала мышь.
Анна думала об Илье.
Он ей не понравился. Слишком резкий, слишком закрытый, слишком уверенный в том, что она — очередная городская туристка, которая поиграет в деревенскую жизнь и уедет, хлопнув дверью. И всё же в его резкости не было злобы. Скорее — осторожность. Такая, с какой старый пёс обнюхивает незнакомого человека: не гладит, не виляет хвостом а просто ждёт, когда человек докажет, что ему можно доверять. Или оступится — и тогда можно будет пройти мимо, не заметив.
И Лиза. Девочка в красной куртке, которая смотрела на неё с вызовом. Почему‑то именно этот взгляд запомнился Анне острее всего. В нём было что‑то знакомое. Что‑то, что она сама чувствовала много раз в детстве, когда взрослые говорили одно, а подразумевали другое, и ей приходилось разгадывать их, как шифры.
— Посмотрим, — сказала она вслух, и звук собственного голоса в вечерней тишине показался ей уютным.
Она допила кофе, на дне чашки остался тёмный осадок, а на стенках тонкий ободок пены. Чашка в руках уже не грела, и Анна поставила её на ступеньку веранды.
Женщина поднялась, потянулась, чувствуя, как расслабляются уставшие за день мышцы. Солнце почти скрылось за холмами, оставив после себя алое зарево, которое медленно тускнело, уступая место сумеркам. Тени удлинились, сливаясь в сплошную тёмную массу, а воздух стал прохладнее, да так, что Анна невольно обхватила себя руками, пытаясь согреться.
Она оглянулась на дом. Окна казались чёрными провалами, но в одном из них, на втором этаже, ещё теплился отблеск заката, словно последний уголёк в остывающей печи. Дом выглядел старым, но не заброшенным. Он стоял крепко, с какой‑то упрямой стойкостью, будто говоря: «Я здесь давно. И я подожду, пока ты разберёшься».
Анна улыбнулась и пошла в дом. Впереди была ночь, и она надеялась, что на этот раз шаги на чердаке её не разбудят. Но дневник Марии она всё же положила под подушку. На всякий случай.
Ссылка для поддержки штанов автора)