Глава 2
Первый парень на деревне
Четыре пирога и одна правда
В субботу в два часа Тамара постучала в калитку Геннадия Палыча. Дом у него был аккуратный, забор покрашен, во дворе вишня и стол под навесом. Гена открыл сам, в рубашке в клетку, с полотенцем через плечо.
– Заходите.
В сенях пахло блинами и яблоками. На стене висели часы с кукушкой – одни. Никаких ковров, никаких слоников. Только календарь с лошадьми и одна полка с книгами. «Тихий Дон», «Угрюм-река», «Поднятая целина» и томик Окуджавы.
– Любите Окуджаву? – удивилась Тамара.
– Жена любила. Я после недавно прочитал. Понял, чего раньше не понимал.
Они сели за стол. Гена принёс блины – горкой, толстые, с дырочками. Сметана в банке, варенье вишнёвое, масло сливочное. Чай заварил крепкий, грузинский, как когда-то заваривали в столовых Министерства путей сообщения.
– Сильно у вас тут, – сказала Тамара. – Гена, я хочу спросить.
– Спрашивайте.
– Вы знаете, что вокруг вас четыре женщины ходят?
– Знаю.
– И вам не неловко?
Гена пожал плечами.
– Неловко было первые полгода после Маши. Потом привык. Сначала злился. Потом перестал. Они хорошие женщины, Тамара Ильинична. У каждой своя боль. Зина двадцать лет одна, дочь в Германии, сын пьёт. Варя мужа похоронила, осталась с фельдшерским пунктом и кошкой. Раиса не была замужем никогда. Нелли – та вообще на пять войн жизнь положила, ей девятый десяток. Я их жалею. Но больше, чем жалеть, ничего не могу.
– А я тут зачем?
Гена помолчал.
– Вы тут затем, – сказал он, – что я первый раз за семь лет встретил человека, который не пришёл с пирогом. Который, наоборот, пришёл с лисьим воротником и петушиной обороной. Это, знаете, освежает.
Тамара хотела что-то ответить, но в дверь постучали.
– Это они, – вздохнул Гена. – Я их не звал. Они сами.
В сенях стояли четыре женщины с четырьмя посудинами. Зинаида – с тортом «Наполеон» в три яруса. Варвара – с пирогом с яблоками. Раиса – с тортом «Прага», купленным в райцентре. Нелли Афанасьевна – с пирогом с капустой и яйцом.
Они увидели Тамару за столом. В сенях наступила тишина, какая бывает только в очень определённые моменты жизни: в зале суда перед оглашением приговора, в роддоме после первого крика и в деревенском доме, когда четыре претендентки видят пятую за чужим столом.
– Здрасьте, – сказала Тамара.
Никто не ответил секунд пять.
– Геннадий Палыч, – произнесла Зинаида ледяным тоном. – Мы пришли поздравить. С шестидесятилетием. Завтра. Но и сегодня уместно.
– Завтра, Зина, – мягко сказал Гена. – Шестидесятилетие завтра.
– Я знаю. Но завтра мы все вместе. А сегодня я хотела отдельно.
– И я отдельно, – вставила Варвара.
– И я, – пробормотала Раиса.
– А я мимо шла, – сказала Нелли Афанасьевна. – Просто решила пирожок занести. Я ж старуха, мне можно.
Гена вздохнул и пригласил всех к столу. Стол увеличился вдвое. Появились пироги, торты, тарелки, вилки. Тамара оказалась зажата между Варварой и Раисой. Зинаида сидела напротив и сверлила взглядом. Нелли Афанасьевна ела блин с вареньем и наблюдала.
– Геннадий Палыч, – начала Зинаида елейно, – а правда, у вас опять что-то пропало?
– Правда, – ответил Гена.
– Что на этот раз?
– Кепка.
– Какая?
– Та, серая. В клетку. Я в ней на рыбалку хожу.
– Ай-яй-яй, – покачала головой Зинаида. – И вы кого подозреваете?
Гена положил вилку. И вдруг стало видно, что в молодости Гена был, наверное, неплохой шофёр. Не из тех, что орёт. А из тех, что молча останавливается посреди трассы и говорит, кто куда выходит.
– Я, Зинаида Тимофеевна, не подозреваю. Я знаю.
В комнате стало тихо.
– Я знаю, – повторил Гена, – что мои носки, расческа, фотография и кепка – не у одного человека. Я знаю, что они у четырёх человек. По одной вещи. Я знаю, что эти вещи относят бабе Дуне. В Куликовку. На приворот. Шесть тысяч рублей такса. Знаю, потому что баба Дуня моя свояченица. И она мне всё рассказала ещё в августе.
В комнате стало ещё тише. Раиса покраснела. Варвара побледнела. Нелли Афанасьевна посмотрела в потолок, потом в окно, потом снова в потолок. Зинаида крепко вцепилась в вилку.
– Геночка, – пролепетала Раиса, – это не я.
– Это все вы, – сказал Гена без злости. – И каждая думает, что одна. А я молчал. Семь лет, девочки, я молчал, потому что мне вас жалко и потому что Маша мне перед смертью сказала: «Гена, никого не обижай». Но сегодня я скажу.
Он встал.
– Носки верните. Они мне дороги: жена связала. Фотографию верните – она дочкина. Кепку оставьте, чёрт с ней. Расческу, Зина, выкинь, я себе купил новую в райцентре. И вот ещё что. Завтра, на шестидесятилетие, я приглашаю всех. И вас всех. И вас, Тамара Ильинична. Будем пить чай. Без пирогов и без приворотов. И будем разговаривать как взрослые, нормальные люди. Договорились?
Тишина длилась минуту. Долгую, как речь на партсобрании.
Потом Нелли Афанасьевна шумно высморкалась в платок и сказала:
– Я и носки верну, и фотографию. Я её, дурья голова, в комод положила и забыла. Прости меня, старую. Я и приворота не делала, я только посмотреть взяла. Лицо у Маши хорошее было. Я хотела вспомнить.
– Я отдала носок Дуне, – пробормотала Раиса. – Только Дуня сказала, что без меня его не сожжёт. На крапиве. Луна должна быть полная.
– Я взяла расческу для анализа, – сказала Варвара. – Ну, как фельдшер. Хотела понять, какие у Гены витамины и нет ли там перхоти.
– А я… – Зинаида подняла голову, и стало видно, что у неё, несмотря на её каску, очень обычные, очень одинокие глаза. – А я кепку взяла. И к Дуне ходила. И шесть тысяч ей отдала. И не стесняюсь. Потому что когда тебе шестьдесят, и ты двадцать лет одна, и тебе хочется хоть какой-то жизни, ты, Гена, на приворот не обижайся.
Гена сел. Долго смотрел в стол. Потом тихо сказал:
– Зина. Кепку верни. И шесть тысяч у Дуни забери, я с ней поговорю. А насчёт жизни… давай завтра поговорим. На юбилее. Серьёзно.
Зинаида молча кивнула. Кивок получился у неё растерянный, очень не похожий на её обычные капитанские жесты.
Гармонь, барыня и петух Васька
Тамара тихо сидела и думала, что в этой деревне с её петухами, фельдшерами, привороти, тортами «Наполеон» и серыми кепками жизни больше, чем в её тульской библиотеке за тридцать лет. Она поднялась.
– Я, пожалуй, пойду, – сказала она. – Геннадий Палыч, спасибо за блины. Это был лучший чай в моей жизни.
– Останьтесь.
– Я приду завтра. На юбилей. С пустыми руками. Без пирога. Можно?
– Можно, – Гена улыбнулся уголками рта. – Даже нужно.
Тамара вышла во двор, и петух Васька её больше не клюнул. То ли узнал, то ли испугался. Уже на полпути домой она поняла, что улыбается, и улыбка у неё та самая, которую она в последний раз видела в зеркале лет десять назад, до того, как Толя начал засиживаться в гараже до полуночи.
На следующий день деревня собралась у Гены. Был стол под навесом, и были все: Зинаида в красивой блузке, без каски, с распущенными волосами, удивительно мягкими и седыми. Варвара с букетом гладиолусов. Раиса с конвертом, который она сжимала так, будто там не деньги, а её собственное сердце. Нелли Афанасьевна – с гармошкой, и играла она, кстати, прилично. И ещё человек пятнадцать соседей, среди которых Тамара никого не знала.
Гена встретил всех у калитки и каждой женщине что-то сказал тихо. Тамаре он сказал:
– Хорошо, что вы пришли.
– А вы выбрали? – не удержалась она.
– Я никого не выбирал, – ответил Гена. – Я просто живу. Шестьдесят лет уже живу. Будем и дальше.
Она кивнула.
К вечеру Нелли Афанасьевна растянула гармонь. Зинаида запела «Тонкую рябину» – оказалось, что у неё неплохой голос, низкий и тёплый, и петь она умела с молодости, пока работа в магазине не приучила её рычать. Раиса плакала и одновременно ела пирог. Варвара мерила всем давление по очереди, и оно у всех было прекрасное.
Гена сидел во главе стола, и впервые за семь лет ему не приходилось делать вид, что он не замечает ничего. Он замечал всё и никого не отталкивал. Шрам у него на виске чуть подрагивал, как от давнишней, забытой улыбки.
Тамара сидела чуть в стороне, рядом с двумя приезжими из райцентра, и думала. О том, что развод – это не конец, а только запятая. Что петух Васька, оказывается, племенной. Что в Берёзовке, может, и есть всего один Гена, но женщин гораздо больше, и каждой нужна своя жизнь, а не приворот.
– Тамара, – позвала её через двор Нелли Афанасьевна. – Пошли плясать.
– Я не умею.
– А ты пробовала?
Тамара встала, подошла, взяла Нелли Афанасьевну за руку. Та играла «Барыню» одной рукой, второй держала Тамару, и обе они хохотали, как две девчонки на сельском празднике. Откуда-то сбоку подскочила Раиса, потом, к общему удивлению, Зинаида сняла туфли и притопнула босой пяткой по доскам. Варвара хлопала в ладоши. Гена смотрел на эту картину и впервые за день засмеялся в голос.
Перед самым закатом он подошёл к Тамаре. Гармонь к тому времени уже играла что-то медленное, протяжное.
– Тамара Ильинична, – сказал Гена. – Завтра у меня тыкву надо вытащить из огорода. Большая, одному не сладить. Поможете?
– Я в тыквах не специалист.
– А я не в специалистах. Я в компании.
Тамара посмотрела на него и подумала, что в её возрасте отказывать мужчине, который зовёт таскать тыкву, – значит обижать сразу и его, и тыкву, и Берёзовку.
– Помогу, – сказала она. – Только без приворота.
– Договорились, – ответил Гена и протянул ей кусок «Наполеона». – Зина три яруса не зря пекла.
Куски «Наполеона» расходились по столу. Зинаида ловила на них взгляды и сияла так, как, наверное, в последний раз сияла в восьмидесятом году, когда выиграла районный конкурс продавцов. Варвара уносила гладиолусы домой – Гена сказал, что у него и так в саду цветов хватает. Раиса засунула конверт обратно в карман: решила, что подарит позже.
Если честно, никто из них не знал, чем эта история закончится. Свадьбой, дружбой или просто долгими летними вечерами на скамейке у колодца. Но петух Васька на следующее утро поглядел на Тамарину калитку и не пошёл в атаку. Постоял, подумал, склонив голову набок, и направился по своим петушиным делам куда-то в сторону Зинаидиного огорода.
А это в деревне Берёзовка значит много. Иногда даже больше, чем приворот.
Первый парень на деревне – Гена. Это правда. Но первого парня на деревне, как выяснилось, мало. Нужны ещё и первая, и вторая, и третья, и четвёртая, и пятая. И гармошка. И тыква, которую кто-то должен помочь вытащить из земли. И петух, который однажды утром молча проходит мимо.
Тамара заварила в тот вечер дома крепкий чай, посмотрела на Муську и сказала ей вслух:
– Знаешь, кошка, я, кажется, остаюсь.
Муська моргнула и зевнула. В переводе с кошачьего это означало: «А я тебе с самого начала говорила».
Предыдущая глава 1:
Конец