Глава 1
После развода Тамара Ильинична переехала в деревню Берёзовка и обнаружила, что у местного одинокого жителя Гены уже четыре претендентки, горластый петух и пропадающие носки. История о том, как лисий воротник побеждает приворот
***
В сентябре две тысячи двадцать пятого Тамара Ильинична вышла из такси у покосившейся калитки и поняла, что впервые за тридцать лет ей некуда торопиться. Чемодан на колёсиках застрял в ямке у забора. Где-то за плетнём заорал петух, и заорал он так громко, будто его лично оскорбили. Так началась новая жизнь.
Дом достался от тётки. Тётка была сухонькая, въедливая и пережила всех, кого должна была. После похорон выяснилось, что наследников трое: Тамара, двоюродный брат из Хабаровска и сосед, которому тётка обещала на словах. Брат отказался сразу. Сосед получил козу и был доволен. Тамаре, как ни странно, досталось всё остальное: пять соток, дом-пятистенок, дровяник, старый колодец и кошка по имени Муська, которая в первую же ночь спала у новой хозяйки на плече, как кашне.
– Мяу, – сказала Муська утром в качестве комментария ко всему происходящему.
– И тебе доброго утра, – ответила Тамара.
Развод оформили в августе. Бывший муж Толя получил квартиру в Туле, аккуратно сложенную совместную жизнь и новую женщину с маникюром. Тамара получила свободу, тридцать тысяч на карте и право больше никогда в жизни не гладить мужские рубашки. Свобода пахла малиной и сыростью. И в первый же вечер Тамара поняла, что не очень знает, что с этой свободой делать.
Хорошо, что вечер закончился сам. Темнело тут рано.
В тёткином шкафу нашлось старое пальто с лисьим воротником и пятнадцать тысяч в кармане. Деньги Тамара положила в комод. Лисью морду в зеркале долго рассматривала и решила, что в свои пятьдесят четыре имеет полное право носить и не такое.
Соседка с эмалированной миской
На второй день в калитку постучали. Тамара открыла и увидела бодрую старушку в платке, с эмалированной миской в руках. В миске лежали огурцы.
– Нелли Афанасьевна я, – представилась старушка и без приглашения шагнула во двор. – Соседка через два дома. Прасковья меня просила, царствие ей небесное, чтобы я тебя приветила.
– Тамара, – сказала Тамара.
– Знаю. Ты в очках, ты библиотекарка, тебе пятьдесят четыре, и муж от тебя ушёл к парикмахерше.
– К администратору фитнес-клуба.
– Один пёс, – отмахнулась Нелли Афанасьевна. – Огурчики бери. И слушай сюда.
Она поставила миску на крыльцо, уселась на ступеньку и оглядела Тамару, как корову на ярмарке.
– У нас тут три новости, и все три тебе пригодятся, – начала она. – Первая: магазин один, и закрывается в семь. Вторая: фельдшер у нас Варя, к ней не ходи без надобности, иначе будешь сидеть час и слушать про её внуков. И третья. – Тут Нелли Афанасьевна сделала загадочное лицо. – Гена.
– Что Гена?
– Геннадий Палыч. Вдовец. Шофёр на пенсии. Пятьдесят восемь, два инсульта обошли стороной, печёт блины, играет на гармошке, имеет «Ниву» девяносто пятого года и сад, в котором четыре сорта яблонь.
– Хорошо ему, – осторожно сказала Тамара.
– Хорошо нам, – поправила старушка и многозначительно подняла палец. – Потому что Гена у нас один. На всю Берёзовку. И вокруг него ходят четверо. Включая меня, между прочим. Я хоть и в возрасте, а наблюдаю. Так что ты, девочка, тут пятая не нужна.
Тамара чуть не подавилась воздухом.
– Я только приехала.
– Вот и хорошо, что предупредили заранее. – Нелли Афанасьевна встала, отряхнула юбку и кивнула на огурцы. – Малосольные. С чесночком.
Калитка стукнула. Где-то снова заорал петух.
– Куда я попала, – пробормотала Тамара.
В доме пахло чужой жизнью. На стене висели часы с гирьками, которые тётка заводила тридцать лет. Тамара завела их сама и поняла, что теперь часы – её.
Горластый петух и шофёр на пенсии
Знакомство с Геной случилось через петуха.
Через три дня Тамара решилась дойти до магазина. Она нашла в шкафу тёткин платок, повязала по-деревенски и отправилась. На полпути из-за забора выскочил рыжий, наглый, размером с собаку, петух и пошёл в атаку с явным намерением выгнать пришлую с улицы.
– Кыш, – сказала Тамара, выставляя сумку. – Кыш, паразит.
Петух хлопнул крыльями и клюнул её в туфлю.
– Я тебя на суп, – пообещала Тамара уже отступая.
Сзади хмыкнули.
– Не на суп, – произнёс мужской голос. – Это Васька, главный задира. За него тебя Зинка съест.
Тамара обернулась. Из-за её плеча на петуха смотрел мужчина среднего роста, с прямой спиной, с седой щёткой коротких волос. Лицо загорелое, нос когда-то ломали, глаза светло-серые. На правом виске – аккуратный шрам сантиметра два. В руках авоська с буханкой.
– Гена, – сказал он буднично. – Геннадий Палыч.
– Тамара Ильинична.
– Знаю. – Он улыбнулся уголками рта. – Платок у вас как у моей покойной тёщи. Уважаю.
И, не дожидаясь ответа, шуганул петуха одним движением сапога. Васька оскорблённо ушёл за забор и закричал оттуда что-то возмущённое.
– Спасибо, – сказала Тамара.
– За что? Я мимо шёл. – Гена пристроился рядом. – В магазин?
– В магазин.
– Тогда нам по пути. Зинаида сегодня в духе, привезли колбасу. Берите ту, что без жира, остальная – обман.
Так они и дошли. Гена шёл слева, чуть впереди, держа дистанцию ровно в полтора шага, как умеют только военные и шофёры со стажем. Говорил мало. Спросил про тётку, кивнул на свежий забор у соседнего дома, проворчал что-то про дожди. У магазина остановился.
– Дальше сами, – сказал он. – Иначе Зинаида подумает, что я вас сватаю.
– А вы не сватаете?
– Я? – Гена посмотрел на неё внимательно, без улыбки. – Я давно никого никому не сватаю, Тамара Ильинична. Себя в том числе.
И ушёл.
Парад невест
Зинаида Тимофеевна оказалась дамой шестидесяти лет, с причёской, похожей на каску, и взглядом, способным проверить, не украли ли вы конфету из коробки. Она стояла за прилавком, как капитан на мостике.
– Новенькая?
– Дальняя племянница Прасковьи.
– Я в курсе. – Зинаида поправила причёску. – Слышала, ты с Геной шла.
– Случайно.
– У нас всё случайно, – сказала Зинаида и пробила Тамаре хлеб, кефир и пачку гречки. – Ты, голубушка, имей в виду. Гена – человек серьёзный, не для приезжих с видом «всё бросила и приехала». У нас тут жизнь стабильная. Семь лет он один, мы все вокруг ходим. И ничего, не торопимся.
– Я ни вокруг кого не хожу, – ответила Тамара спокойно. – Я в библиотеке тридцать лет проработала. У меня по соседству жил поэт-алкоголик и две пенсионерки. Вокруг них я тоже не ходила.
– Это пока, – сказала Зинаида.
В магазин зашла маленькая, очень аккуратная женщина в синей кофте. С фельдшерским саквояжем.
– Варвара, – представилась она с порога, оглядев Тамару. – Я уже знаю. Огурцы Нелли тебе принесла? Хорошие у неё огурцы. Гена тоже любит. С блинами.
– А вы откуда знаете, что Гена любит с блинами? – не удержалась Тамара.
– Я фельдшер. Я всё знаю.
Зинаида хмыкнула и вытерла прилавок.
Раиса появилась к вечеру. Тамара сидела на крыльце с чаем, и тут в калитку влетела женщина в форменной куртке почтальона, с сумкой через плечо и с видом, словно несёт телеграмму о начале войны.
– Тамара Ильинична? Распишитесь.
– Что это?
– Извещение. На посылку. – Раиса подсунула квитанцию. – С Хабаровска. Двоюродный брат шлёт. У нас в деревне ничего не пропадает, кроме людей и носков.
– Носков? – переспросила Тамара.
– Носков, – подтвердила Раиса. – У Гены за последнюю неделю пропало два носка. Не пара. По одному. Это раз. Расческа – два. И фотография покойной жены со стены. Три.
Тамара отставила чай.
– А вы откуда знаете?
– Я почтальон. Я всё знаю.
Тамара хотела сказать что-нибудь ядовитое, но передумала. В Берёзовке, по всей видимости, действовало одно правило: все всё знали, и в этом было какое-то странное успокоение. Как будто живёшь в большом аквариуме, где у каждой рыбы есть имя.
Прошла неделя. Тамара обживалась. Она вычистила колодец, перетряхнула тёткин шкаф, помыла окна и впервые за тридцать лет не услышала за стеной по вечерам, как Толя смотрит футбол. Тишина была странная. Хорошая. Иногда она звенела так, что Тамара включала радио.
Она сходила в магазин ещё дважды. Третий раз пошла специально в восемь утра, чтобы избежать Зинаидиных взглядов, и натолкнулась на Гену у общего колодца. Он крутил барабан, поднимал ведро и слушал, как вода булькает.
– Доброе, – сказал он.
– Доброе.
– Слышал, вам привезли посылку.
– А вы тоже всё знаете?
– Нет, – он улыбнулся. – Просто Раиса любит обсуждать вслух. А я живу через два двора.
Тамара засмеялась. Впервые за долгое время. Не из вежливости, а потому что было смешно. Гена посмотрел на неё и снова отвернулся к ведру.
– У вас правда носки пропали? – спросила она.
– Носки – ерунда, – ответил он. – Расческу жалко. Двадцать лет ей было. И фотография.
– И вы кого подозреваете?
Гена помолчал.
– Я, Тамара Ильинична, не подозреваю. Я знаю.
Он поднял ведро, поставил на сруб и вытер руки тряпкой.
– Если интересно, – добавил он, – зайдите на чай. В субботу. К двум. Я блины пеку.
И снова ушёл, не дожидаясь ответа. Как будто бросил в воду камень и пошёл смотреть, как расходятся круги.
Куликовка, гречка и баба Дуня
До субботы оставалось три дня. В четверг Тамара отправилась в соседнюю Куликовку – там, как сказала Раиса, был рынок, и там можно было купить нормальную гречку, а не ту, которую Зинаида привозит «с подвалом». Дорога заняла полчаса пешком.
Куликовка отличалась от Берёзовки тем, что в ней было два магазина, аптека и автобусная остановка с расписанием. Возле остановки, на лавочке, сидела старуха в чёрной шали и продавала травы. Перед ней лежали мешочки: зверобой, мята, чабрец, ещё какие-то, на которых от руки было написано «от спины», «от тоски» и просто «помогает».
– Купи, дочка, – сказала старуха.
– А что у вас от тоски? – спросила Тамара.
– От тоски – зверобой. От одиночества – чабрец. А от глупости – ничего нет, голубушка. Глупость лечится только временем.
Тамара хмыкнула и купила зверобой – на сто рублей. Старуха завернула мешочек и вдруг спросила:
– Ты Прасковьина? Из Берёзовки?
– Да.
– А, – сказала старуха и прищурилась. – Так это про тебя у меня уже спрашивали.
– Кто?
– А все. – Старуха хитро улыбнулась. – И Зинаида в среду заходила, и Варя в понедельник, и Раиска вчера прибегала. Все спрашивали, не делала ли я тебе что. А я говорю: дочки, я гадостей не делаю. Я просто травы продаю да советы даю. Вот и весь приворот.
Тамара села рядом на лавочку.
– Так вы баба Дуня?
– Я Авдотья Никаноровна. А баба Дуня – это они меня так зовут. Молодёжь.
«Молодёжи» было лет по шестьдесят, но Тамара спорить не стала.
– Слушайте, Авдотья Никаноровна, – сказала она. – А правда, что у Гены вещи пропадают, и их к вам носят?
Старуха долго молчала, глядя на дорогу. Мимо проехал старый «уазик» с сеном.
– Носят, – ответила она наконец. – И платят. По шесть тысяч. И я беру. А что мне? У меня внук в институте, ему обувь надо. А они дуры, дочка. Все четверо. Я им и говорю: дуры, бросьте. У человека жена семь лет в могиле, у него душа открытая, идите и говорите с ним. А они: нет, шепни. Я и шепчу. Над водой шепчу. Без вреда.
– А вещи?
– Вещи в комоде у меня лежат. Все. Носочки геннадиевы, расческа, фотография в рамочке. Кепка серая. Я их не сожгла. Я никогда ничего не жгу. Я их потом возвращаю.
– Когда?
– Когда сами догадаются. Или когда мне надоест.
Тамара посмотрела на старуху – на её обветренные руки, на узловатые пальцы, на платок, аккуратно завязанный под подбородком. Старуха была не злая. Старуха была усталая.
– А Гена знает? – спросила Тамара.
– Знает. Он мне свояк. По жене линии. Маша моя двоюродная племянница была.
– И он молчит?
– А что ему говорить? Он мужик хороший. Жалеет их. И меня жалеет. Только в этот раз, дочка, он уже не выдержит. Шестьдесят ему в воскресенье. Он мне сказал: тёть Дуня, всё. Скажу при всех. И сказал, что ты приедешь. Приехала?
– Приехала.
– Ну, значит, праздник будет, – заключила баба Дуня и подмигнула.
Тамара возвращалась в Берёзовку и думала, что детектив, в который она нечаянно влезла, оказался вовсе не детективом. А чем-то вроде деревенской комедии, где все знают всё и каждый по-своему виноват. И никто не злой. Просто всем по шестьдесят, и всем хочется быть нужными хоть кому-нибудь.
Далее глава 2: