Если копнуть поглубже, каждая семейная история непременно хранит в себе тайну. Она способна годами, а то и десятилетиями пылиться в дальних уголках памяти, постепенно стираясь и превращаясь в разряд семейных мифов. Однако стоит лишь какому-нибудь, на первый взгляд, пустяковому событию нарушить привычное течение жизни, как дела давно минувших дней, словно поднятые со дна океана во время жестокого шторма, вновь всплывают на поверхность сознания во всех своих подробностях. Именно так и произошло с семьёй Громовых, а точнее, сразу с двумя родственными семьями — Громовых и Орловых.
Едва Лена Громова научилась облекать свои ощущения в слова, она твёрдо усвоила одну простую истину: окружающий мир существует для неё в трёх ипостасях — в красках, в звуках и в словах. За ужинами в их доме никогда не обсуждали предстоящие походы на рынок или то, сколько сосед отдал за новую машину. Родители, насколько Лена себя помнила, вели разговоры совсем иного свойства: обсуждали свежие киноновинки, которые им наконец удалось посмотреть, или премьеры в Театре на Таганке. В три года девочка уже твёрдо знала, что сказки про золотого петушка, о рыбаке и рыбке или о спящей царевне сочинил вовсе не её воображение — их написал Пушкин. Засыпала она под колыбельные Брамса или Чайковского, а просыпалась, чтобы увидеть перед собой репродукции Айвазовского, Левитана или Шишкина.
— Ребёнок с пелёнок должен дышать воздухом искусства, — авторитетно заявляла бабушка Елизавета Семёновна, и никто в семье не смел ей перечить. Родители, вечно занятые добыванием хлеба насущного, с радостью передоверили воспитание внучки бабушке. Свою самую первую картину Лена нарисовала, когда ещё толком не умела говорить. Разумеется, любой посторонний, взглянув на хаотичные разноцветные мазки, вряд ли разглядел бы в них проблески будущего таланта. Но Елизавета Семёновна, с гордостью демонстрируя вечером сыну и невестке альбомный листок, с неподдельным восхищением восклицала:
— Вы только посмотрите, какое чувство света, какая необычайная композиция! Твой дед непременно оценил бы этот первый шаг нашей будущей художницы.
Полина, мама Лены, очень любила дочь, но, сколько ни старалась, в детских каракулях она видела лишь беспорядочные кривые линии. Однако рисунок всё же вставили в рамку и повесили в детской. К немалому огорчению Елизаветы Семёновны, серьёзного увлечения живописью у Лены так и не пробудилось. Конечно, как и все дети, она с удовольствием рисовала домики, солнышки и цветы, но не более того. Гораздо сильнее её привлекали картины великих мастеров — она могла часами сидеть в кресле, перелистывая альбомы с репродукциями, и высказывать при этом вполне зрелые суждения. Зато музыка постепенно заняла в её жизни куда более прочное место.
— Я хочу играть на скрипке, — неожиданно объявила Лена за праздничным обедом, устроенным по случаю её шестилетия.
— Ты хочешь скрипеть на скрипке? — попытался пошутить отец, но девочка, нахмурившись, ответила с предельной серьёзностью:
— На скрипке не скрипят, а играют.
Взрослые дружно рассмеялись. Елизавета Семёновна, укоризненно покачав головой, обратилась к сыну:
— Получил? В следующий раз не будешь общаться с ребёнком свысока.
Скрипка у Лены появилась, а осенью она пошла сразу в две школы — общеобразовательную и музыкальную. Полина очень переживала, как дочь сумеет адаптироваться в новой среде. В последнее время она всё чаще замечала, что Лена заметно отличается от своих сверстников. Её редко привлекали шумные игры, а во время прогулок она предпочитала разглядывать необычные цветы, следить за полётом птиц или причудливыми облаками, в которых угадывала очертания сказочных зверей. Мать даже подумывала ограничить общение дочери с бабушкой, подозревая, что такое поведение — прямое влияние Елизаветы Семёновны. К счастью, тревоги оказались напрасными. Девочка умела так увлекательно рассказывать о своих наблюдениях, что в школе часто оказывалась в центре внимания, а вскоре у неё появились и настоящие друзья, и подруги.
К десяти годам стало окончательно ясно, что из Лены не выйдет великой скрипачки. Слух у неё был безупречный, техника владения инструментом — превосходная, однако в её игре отсутствовало то самое, что отличает мастера от искусного ремесленника. Зато она обладала редким даром безошибочно отличать произведение, которому суждено войти в историю, от мимолётного хита. Так и росла Лена, окружённая миром музыки и красок. Разумеется, вместе с одноклассницами она обсуждала все достоинства песен популярных исполнителей, но концерт органной музыки предпочитала любому шоу. Девочка чувствовала, что искусство — это не просто развлечение, а уникальная возможность проникнуть в глубину замыслов великих мастеров прошлого, предугадать появление нового гения и, следуя за ними, понять самое себя.
Когда Лене исполнилось четырнадцать, Елизавета Семёновна наконец рассказала ей, что в роду Громовых тоже был известный художник.
— Фёдор Воскресенский, мой отец, — с едва заметной грустью проговорила бабушка. — В шестидесятые годы его имя было у всех на слуху. Я хорошо помню, как в нашем доме собирались поэты, художники, музыканты. Представь себе, на нашей даче читали свои стихи Андрей Вознесенский и Белла Ахмадулина.
— Та самая Ахмадулина, которая написала «По улице моей...»? — переспросила Лена, затаив дыхание.
— Да, та самая, — подтвердила бабушка.
— Почему же ты раньше мне никогда об этом не рассказывала? — удивилась девочка.
— Всё как-то не находилось подходящего момента, — ответила бабушка. — А твой прадед, если бы жизнь сложилась иначе, непременно стал бы очень известным мастером. Я в этом абсолютно убеждена. Просто время тогда было другое, особенно после той злополучной выставки в Манеже.
Елизавета Семёновна тяжело вздохнула, и её взгляд стал совершенно отрешённым, словно её сознание блуждало где-то в ином времени. К разговору об отце она вернулась лишь спустя несколько дней и всё ещё колебалась, стоит ли продолжать: всё, что она помнила, было лишь обрывками детских воспоминаний да скупыми газетными статьями, посвящёнными советским абстракционистам.
— Понимаешь, милая, почти никто из тех участников не был профессиональным живописцем и тем более членом Союза художников. Твой прадед, например, работал в Метрострое, а по вечерам, после тяжёлого дня, писал картины. Даже имя на холстах ставил не всегда. Мать моя видела в его увлечении только лишнюю статью семейных расходов: краски купить, рамы заказать, за багетную мастерскую заплатить. Она даже вздохнула с облегчением, когда отец как-то раз собрал все свои картины, палитры и холсты и уехал куда-то на несколько дней. Мне тогда было, наверное, лет тринадцать-четырнадцать.
Воспоминания увели Елизавету Семёновну в сторону от рассказа об отце, и она с улыбкой принялась вспоминать, как все в её поколении были без ума от «Битлз» и как она сшила из мешковины сумку и попросила отца нарисовать на ней портрет Джона Леннона. Она даже обиделась тогда, что вместо харизматичного лица кумира на ткани появились лишь отдельные, разрозненные фрагменты его внешности.
— Наверное, папа видел наш мир совсем иначе, — с запоздалым раскаянием в голосе сказала Елизавета Семёновна.
— Так что же случилось с прадедом и его картинами? — нетерпеливо спросила Лена.
— Наверное, именно с того дня, как отец вынес из квартиры всё, что напоминало о его творчестве, и начался их с мамой разлад. Года через два он уехал то ли в Златоуст, то ли в Благовещенск, и с тех пор его след потерялся навсегда.
— И ты совсем не знаешь, где сейчас его работы? — в голосе девочки послышалось разочарование.
— Не знаю, родная. Может быть, он отдал их на хранение кому-то из друзей, может быть, в пылу обиды выбросил или даже сжёг. А может быть, они просто потерялись — ведь время не щадит ничего.
— Ну, бабуля, это же настоящий детектив! — воскликнула Лена.
— Нет, внученька, это не детектив и не роман. Это сама жизнь. Каждый человек проживает её в своём времени и в своём пространстве.
Наверное, именно эти разговоры и семейные тайны подтолкнули Лену к решению стать искусствоведом. Ей хотелось не просто изучать искусство, но погрузиться в мир, который помог бы ей понять историю собственной семьи и, возможно, разыскать следы утраченных картин прадеда.
— Разве это вообще профессия? — сердился отец, когда узнал о её намерениях. — Хорошо, если тебе попадётся муж с тугим кошельком, тогда сможешь разглядывать картинки и строчить статейки, которые, кроме избранных, никто и не прочтёт. Лена, пойми, профессия должна кормить, а не служить забавой.
Мать, всегда выступавшая в роли семейного миротворца, встала на защиту дочери и возразила мужу:
— С Лениными внешними данными она легко пробьётся на телевидение, будет делать передачи о художниках и картинах.
— И назови мне хотя бы одну такую рейтинговую передачу, — парировал Алексей. — У меня такое впечатление, что вы живёте в каком-то параллельном мире. Сейчас время тех, кто умеет зарабатывать реальные деньги.
После долгих споров, в которых всё громче и настойчивее звучал голос Елизаветы Семёновны, Алексей почти сдался, но выдвинул условие:
— Давай договоримся так: ты подаёшь документы в несколько вузов. На искусствоведа, на бухгалтера и на какую-нибудь специальность, связанную с банками. Пройдёшь на бюджет на искусствоведа — учись, пожалуйста. Но оплачивать я готов только нормальную профессию.
Упорства Лене было не занимать. Она приняла вызов отца и вознамерилась доказать, что её выбор — не просто романтические грёзы, а глубоко осознанное решение. Девушка с головой ушла в учёбу. Вместо шумных вечеринок, квартирников и встреч с подругами она зубрила языки и литературу, запоем читала книги по культурологии, ходила на выставки, и результат экзаменов превзошёл даже самые смелые ожидания.
— С такими баллами — и на искусствоведа, — сокрушался Алексей. — Да ты могла бы учиться в МГУ или в Высшей школе экономики!
Отец гордился успехом дочери и в то же время искренне недоумевал, как можно так нерационально распорядиться плодами столь серьёзного труда.
— Могла бы, — спокойно отвечала Лена, абсолютно уверенная, что отец скоро сменит гнев на милость. — Но я пойду в Суриковский.
Первые дни студенческой жизни были наполнены предвкушением больших перемен и тем особенным волнением, которое испытываешь, стоя на пороге чего-то совершенно нового. Лена словно попала в иной мир, где каждая аудитория напоминала выставочный зал: на стенах висели десятки картин, а студенты на переменах с увлечением обсуждали работы друг друга и преподавателей, чьи имена были хорошо знакомы каждому, кто хоть немного интересовался академическим искусством. Сама атмосфера института дарила Лене ощущение причастности к чему-то великому и непреходящему.
— Ты довольна своим выбором, Леночка? — спросила Елизавета Семёновна спустя две недели учёбы внучки.
— Не просто довольна, бабуля, — с воодушевлением ответила девушка. — Я поняла, что искусство — это и есть моя настоящая жизнь. Теперь я точно знаю, что научусь видеть на полотнах то, что скрыто от глаз обычного человека, и, возможно, когда-нибудь я найду на забытом холсте заветную подпись «Фёдор Воскресенский» или хотя бы короткое «ФВ».
Елизавета Семёновна на мгновение задумалась, а потом, словно извиняясь за что-то, проговорила с лёгкой ноткой сомнения в голосе:
— Леночка, боюсь, ты слишком серьёзно восприняла все мои рассказы. Может быть, мой отец был просто художником-любителем, который рисовал для собственного удовольствия, и после него ничего не осталось. В детстве всё видится иначе, а ведь я тогда была совсем ребёнком. После его исчезновения мама старалась избегать любых разговоров о нём. Наверное, расстались они не очень хорошо.
— Значит, и Ахмадулина с Вознесенским, и дача в Абрамцеве — тоже плод твоего детского воображения? — с явным разочарованием в голосе спросила Лена.
— Ну что ты, это, конечно же, было на самом деле, — успокоила её бабушка. — Несколько лет подряд мы снимали полдома на лето. Не знаю, сохранился ли он до сих пор или нет.
— А давай съездим туда на выходных, только не в музей, а в само село поищем, — с внезапным вдохновением предложила Лена.
Она вопросительно посмотрела на бабушку и заметила, как преобразилось лицо Елизаветы Семёновны: казалось, она помолодела на целое десятилетие, и в её глазах зажглась не только память о прошлом, но и вновь обретённая радость жизни.
В ближайшую субботу они отправились в Абрамцево. Елизавета Семёновна и Лена вышли на платформе Радонеж. Бабушка помнила, что именно здесь они выходили в детстве, и в тот же миг словно окунулись в совершенно иную реальность. После шумной и суетливой Москвы здешняя тишина звучала особенно торжественно, а удаляющийся гул электропоезда казался чуждым и неуместным. Стояла погожая ранняя осень. Лена с наслаждением вдыхала аромат прогретых солнцем сосен и любовалась причудливым узором теней, которые отбрасывали высокие деревья на землю.
— Как в сказке, — восхищённо прошептала девушка, оглядываясь вокруг.
Елизавета Семёновна на мгновение растерялась. Впереди она увидела роскошные особняки за высокими заборами, которых здесь и в помине не было в пору её детства. Но вскоре она словно почувствовала сердцем, куда нужно идти. Минут через десять они оказались на улице, где ещё сохранились старые деревянные постройки с мансардами и мезонинами, с окнами, обрамлёнными резными наличниками, с просторными террасами и резными крылечками. Некоторые из этих домов были ещё полны жизни: в палисадниках ярко пестрели хризантемы, запоздалые астры и сентябринки, а ветви яблонь клонились к земле под тяжестью антоновки. Трава на газонах после жаркого лета вновь ожила и зеленела сочной яркой зеленью.
— Вот эта улица, — сказала Елизавета Семёновна почти шёпотом, словно боясь нарушить очарование этой встречи с собственным прошлым.
ПРОДОЛЖЕНИЕ :