Глава 3. Живопись
Анна не закричала. Крик застрял где-то в груди, превратившись в ледяной ком, который мешал дышать. Она просто стояла и смотрела, как черная, маслянистая жижа лениво сползает с её рюкзака на выскобленные доски пола. Звук, который она слышала, был не шорохом. Это был влажный, чавкающий звук, с которым густая масса покидает тесное пространство.
Рюкзак снова дернулся. На этот раз сильнее. Ткань натянулась, и Анна отчетливо увидела очертания чего-то внутри — не книг и не инструментов, а чего-то бесформенного, но живого, пульсирующего.
— Аннааа... — голос стал громче, он больше не шел из рюкзака. Он шел отовсюду. Он вибрировал в самих бревнах избы Михалыча. — Мы соскучились по чистому холсту...
Паника взорвалась в ней с оглушительной силой. Анна метнулась к двери, распахнула её и выскочила на крыльцо, в ледяную ночь. Холодный воздух обжег легкие, возвращая способность соображать. Она захлопнула дверь за собой и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. В избе что-то глухо ударилось о стену.
«Бежать. Просто бежать к причалу. Лодочник еще не мог уплыть далеко».
Она сделала шаг с крыльца и замерла.
Церковь на холме светилась.
Это не был свет луны или фонарей. Из каждого окна, из каждой трещины в кладке сочилось бледное, мертвенное свечение цвета гнилой листвы. Храм казался гигантским гнилушным грибом, выросшим на вершине холма. А потом раздался звук. Низкий, утробный гул, от которого задрожала земля под ногами и заныли зубы.
Дверь за её спиной с треском распахнулась, чуть не сбив её с ног. На пороге стоял Михалыч. В руках он держал двустволку, а глаза у него были совершенно безумные.
— Я же сказал тебе! — прорычал он. — Я же сказал не трогать!
— Оно... оно в моем рюкзаке! — выдохнула Анна, указывая дрожащей рукой на дверь.
— Оно везде! — рявкнул староста. — Оно проснулось! Ты его разбудила!
Он схватил Анну за локоть своей железной хваткой и потащил за собой к сараю.
— Надо уходить! Сейчас же! Пока оно не вылезло из стен!
Они почти добежали до покосившегося сарая, когда гул со стороны церкви перешел в оглушительный треск. Анна обернулась и увидела, как центральный купол храма медленно проседает внутрь себя, словно сделанный из мокрого песка. А затем стены начали «плакать». Из каждой щели, из каждого шва между кирпичами хлынули потоки черной жижи. Она не стекала вниз по склону. Она текла вверх, против гравитации, собираясь в воздухе над крышей в гигантский, пульсирующий сгусток тьмы.
Михалыч втолкнул Анну в сарай и захлопнул дверь.
— Свет! Погаси свет! — крикнула Анна.
Староста щелкнул выключателем керосиновой лампы. Стало темно. Лишь тонкая полоска света пробивалась сквозь щели в досках.
Снаружи творилось что-то невообразимое. Черная масса над церковью пришла в движение. Она начала формироваться, вытягиваться. У неё появились подобия конечностей — длинные, тонкие щупальца из той же вязкой субстанции. Существо медленно повернулось в сторону деревни.
Одно из щупалец вытянулось на десятки метров и с чудовищной силой ударило по крыше соседнего дома. Раздался звук бьющегося шифера и ломающихся стропил. Дом словно взорвался изнутри облаком щепок и пыли.
— Господи... — прошептал Михалыч, крестясь одной рукой и сжимая ружье другой.
Существо издало звук, похожий на скрежет металла по стеклу, смешанный с детским плачем. И этот звук сложился в слова:
— КРАС-КА...
Щупальце снова взметнулось в воздух и ударило по земле метрах в пятидесяти от сарая, подняв фонтан земли и мха.
— Оно идет сюда! — прошептала Анна.
— Нет... — голос Михалыча был хриплым от ужаса. — Оно идет к *тебе*. Оно чует тебя.
Анна прижала ладони к лицу. Мысли метались в голове как испуганные птицы. Фрески... Дневник... Жертва... «Чистая душа»...
— Михалыч! — она схватила его за рукав телогрейки. — В дневнике было сказано! Нужна жертва! Чтобы запечатать его! Я... я могу...
Староста резко повернулся к ней. В полумраке сарая его глаза казались черными провалами.
— Ты не понимаешь, что говоришь! Это смерть!
— А это — жизнь? — она кивнула на дверь, за которой бушевала тьма. Удар сотряс сарай, с потолка посыпалась труха. — Оно сожрет всех! Всю деревню! А потом пойдет дальше! Я виновата! Я должна это остановить!
Снаружи раздался новый звук — громкий всплеск. Существо пересекло протоку и теперь двигалось по суше прямо к ним.
Михалыч смотрел на неё долгую секунду. В его взгляде смешались отчаяние, жалость и что-то похожее на мрачное уважение.
— Ты права, девка... Права... Но не так всё просто. Не просто умереть надо.
Он сунул руку в карман телогрейки и вытащил что-то маленькое и блестящее. Это был старый скальпель с костяной ручкой.
— Отец Иона не просто так писал про «основу». Нужна не просто смерть. Нужна картина. Твоя кровь должна стать новыми чернилами для печати. Ты должна нарисовать им ловушку прямо на его морде!
Он схватил её за руку и вложил в ладонь холодное лезвие.
— Беги к церкви! Беги на свет! Оно пойдет за тобой! Когда оно соберется воедино перед входом — ты должна успеть! Нарисуй на нем свой портрет! Тот самый, с фрески! Оно должно увидеть себя твоими глазами!
Сарай снова содрогнулся от удара. Дверь треснула.
— У тебя будет один шанс! БЕГИ!
Михалыч распахнул заднюю дверь сарая и вытолкнул Анну в ночь. Она упала на колени в мокрую траву, подняла голову и увидела прямо перед собой огромную тень. Щупальце из черной слизи нависло над ней, извиваясь как змея.
Анна вскочила на ноги и побежала.
Она не бежала к причалу. Она бежала навстречу кошмару, вверх по склону холма, туда, где пульсировало гнилостное свечение проклятой церкви. За её спиной раздавались выстрелы — Михалыч пытался отвлечь тварь на себя.
Анна неслась вперед, сжимая в кулаке скальпель так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она знала: если она ошибется хоть на секунду, если замешкается, эта тьма поглотит её без остатка, превратив в еще один шепот в своих бесконечных стенах.
Но она должна была попробовать это остановить.
Она вбежала в полосу света у подножия холма и начала свой последний подъем к храм.
Глава 4. Портрет
Холод был невыносимым. Он не просто пробирал до костей, он, казалось, вымораживал саму душу, превращая мысли в ледяные кристаллы. Анна бежала вверх по склону, и каждый шаг давался ей с трудом, словно она продиралась сквозь невидимую, вязкую патоку. Воздух вокруг светился тошнотворным зеленым светом, который исходил от церкви, и от этого тени казались живыми — они корчились на земле, тянули к ней свои кривые пальцы-ветви.
За спиной раздался оглушительный треск и короткий, оборвавшийся крик. Анна споткнулась, но не обернулась. Она знала, что это был Михалыч. Тварь добралась до него. Она не могла тратить ни секунды на скорбь или страх. У неё была одна задача. Один шанс.
Она влетела в распахнутые ворота церковной ограды. Тварь была здесь. Она уже не была бесформенным облаком. Существо заполнило собой всё пространство перед входом в храм — гигантский, пульсирующий сгусток абсолютной черноты, по поверхности которого пробегали маслянистые волны. У него не было лица в привычном понимании, но Анна чувствовала его внимание. Оно смотрело на неё. Десятки невидимых глаз изучали её, просвечивали насквозь.
Щупальца из черной слизи хлестали по земле, оставляя на траве дымящиеся язвы. Одно из них метнулось к ней с невероятной скоростью.
Анна упала на колени и перекатилась в сторону. Щупальце ударило в то место, где она только что стояла, выбив фонтан земли и камней. Она вскочила на ноги у самого крыльца, спиной чувствуя холод каменных ступеней. Дальше бежать было некуда.
Существо нависло над ней, заслоняя собой свет звезд и гнилостное свечение храма. Оно издало звук — не скрежет и не вой, а тихий, удовлетворенный вздох, похожий на шум ветра в пустой трубе.
— КРАС-КА — прошелестело оно со всех сторон сразу.
Анна разжала онемевшую ладонь. Скальпель блеснул в мертвенном свете.
— Да... — выдохнула она в ответ, сама удивляясь спокойствию своего голоса. — Краска.
Она подняла руку и одним резким движением полоснула лезвием по ладони. Боль была острой и отрезвляющей. Кровь хлынула темным, густым потоком. Анна не стала ждать. Она шагнула вперед из своего укрытия прямо под тень монстра.
Существо отшатнулось. На мгновение в его аморфной массе образовалась воронка — подобие лица, искаженного гримасой отвращения или... страха? Оно не ожидало этого. Не ожидало боли.
— Ты... — пророкотало оно голосом тысячи шепотов. — Ты как они... Ты пахнешь как они...
— Я — это я! — крикнула Анна, сжимая порезанную ладонь. Кровь капала на землю, дымясь в холодном воздухе. — Смотри на меня!
Она вытянула руку вперед, и алые капли полетели в сторону твари. Там, где кровь касалась черной поверхности, плоть существа шипела и дымилась, оставляя рваные раны.
Это был её шанс.
Анна бросилась к стене церкви, туда, где под слоем копоти угадывались очертания фрески Успения. Она прижала окровавленную ладонь к камню, оставляя на нем яркий, влажный отпечаток.
— Я здесь! — закричала она не твари, а самой себе, вспоминая свой ужас с фрески. — Я здесь!
Существо взревело от ярости и боли. Щупальца взметнулись в воздух, готовые раздавить наглую букашку.
Анна закрыла глаза и сделала то, что умела лучше всего на свете. Она представила холст. Представила чистый белый грунт. И на этом грунте она начала писать.
Она вела по стене не кистью, а всей рукой, размазывая свою кровь по древнему кирпичу и штукатурке. Она не пыталась повторить старую фреску. Она рисовала то, что видела сейчас: гигантскую тень нависшего над ней чудовища и маленькую женскую фигурку перед ней.
Она рисовала быстро, яростно, вкладывая в каждый мазок всю свою волю к жизни. Она рисовала не просто картинку — она рисовала печать. Замок.
Когда последнее движение было закончено, она открыла глаза.
На стене храма сиял её автопортрет. Её лицо было спокойным и решительным, глаза смотрели прямо на зрителя с вызовом и силой. А за её спиной, словно пойманный в ловушку света, корчился и выл огромный черный силуэт без единой детали.
Тварь над ней издала звук, подобного которому Анна никогда не слышала — это был визг на грани ультразвука и скрежет рвущегося металла. Щупальца замерли в воздухе.
А затем началось самое страшное.
Существо начало втягиваться во фреску. Оно не исчезало, оно втекало в рисунок на стене. Черная масса с хлюпаньем всасывалась в камень, как вода в сливное отверстие раковины. Оно боролось, пыталось вырваться обратно, но невидимая сила тащила его внутрь.
Анна стояла перед стеной, глядя на собственное лицо на фреске. Лицо на стене дрогнуло. Её нарисованные губы изогнулись в легкой, почти незаметной улыбке — той самой улыбке превосходства художника над своим творением.
А затем глаза на фреске закрылись.
Наступила тишина.
Зеленый свет погас так же внезапно, как и появился. Мир снова погрузился в обычную ночную темноту.
Анна медленно опустилась на колени перед стеной. Рука горела огнем. Она была жива. Тварь исчезла.
Но когда она подняла взгляд на свой портрет в последний раз перед тем, как потерять сознание от боли и шока, ей показалось... или это было на самом деле? ...что нарисованные глаза снова открылись и посмотрели прямо на неё с благодарностью и обещанием вечного бдения.
Эхо за стеной затихло навсегда. Теперь там жил её собственный взгляд.