— Раздевайся, говорю, — повторил он терпеливо, как маленькому ребёнку. — У тебя зубы стучат так, что я слышу. Если ты сейчас не снимешь мокрую одежду и не высушишься у огня, к утру у тебя будет воспаление лёгких. А антибиотиков у меня, извини, нет. Так что снимай всё. Я отвернусь. Или могу выйти, пока ты тут устроишься.
С этими словами он, не дожидаясь ответа, отвернулся к печке, плеснул туда керосина из маленькой бутылочки и начал умело разводить огонь. Через минуту по тёмным стенам заплясали весёлые оранжевые блики, и живительное тепло волной поползло по комнатушке.
Надя стояла в нерешительности, дрожа всем телом. Мокрая одежда и правда леденила кожу. Гордость боролась с инстинктом самосохранения. Инстинкт победил.
— Я всё, — сказала она тихо.
Алексей обернулся. Он тоже успел снять с себя мокрую рубашку и майку. В неверном, колеблющемся свете печного огня Надя впервые увидела его торс. Широкие плечи, сильные руки, крепкая грудь. На плече — старый, белёсый шрам. Не бандит, нет. Рабочий человек. Охотник. Лесной житель. Он старался не смотреть на неё, но по тому, как он отвёл глаза, как нервно кашлянул, она поняла: он тоже смущён.
— Вещи давай, — буркнул он. — Повешу сушиться. Садись к печке ближе.
Она протянула ему узелок мокрой одежды, и их пальцы на секунду встретились. Колючая электрическая искра пробежала от его пальцев к её. Надя вздрогнула и отдёрнула руку. Он тоже поспешно отвернулся, развешивая её платье на протянутой под потолком жерди. Потом повесил свою рубашку. Сел на корточки у печки, подбросил дров. Молчание затягивалось, становясь всё более неловким и напряжённым.
— Надя, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — можно я тебя спрошу?
— Спрашивай.
— Тот парень, твой бывший жених… ты его сильно любила?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что она растерялась. Сильно ли она любила Антона? Она думала, что сильно. Она была уверена в этом. Но сейчас, сидя в тёмной избушке у огня, закутанная в пыльный половик, рядом с чужим, малознакомым мужчиной, который, однако, стал за эти дни ближе всех на свете, она вдруг поняла: нет.
— Мне казалось, что да, — тихо ответила она, глядя в огонь. — Но когда я увидела его с той женщиной, я поняла, что во мне умерла не любовь. Умерло доверие. И вера в сказку. А сердце болит больше от обиды и унижения, чем от потери его самого. Представляешь?
— Представляю, — кивнул Алексей. — Меня ведь тоже предал тот, кому я верил больше всех. Олег. Друг детства. Мы с ним с одного горшка, как говорится. И воткнул нож в спину. Так что я тебя очень хорошо понимаю. Это когда тебе плюют в душу, а ты стоишь и думаешь: «Как же так? За что?». Очень больно.
Он повернулся к ней. В его глазах, освещённых огнём, горела такая искренняя, такая мужская, сдержанная ярость за неё, за обиду, нанесённую незнакомым ему человеком, что у Нади защемило в горле.
— Если я когда-нибудь встречу этого твоего Антона, — сказал он негромко, — я ему морду разобью. Без всякой задней мысли. Просто за то, что посмел обидеть такую девушку.
— Какую «такую»? — она слабо улыбнулась. — Грязную, растрёпанную, с обломанным ногтем и без туфель?
— Красивую, — поправил он, и это слово прозвучало как выстрел. — Смелую. Стихи читаешь. Рыбу чистишь, хоть и плачешь. Терпишь всё это, хотя могла бы уже сто раз расклеиться. Никогда не встречал такую.
Она открыла рот, чтобы возразить, сказать что-нибудь ехидное по своей городской привычке, но не смогла. Слова застряли где-то в груди. Он смотрел на неё иначе. Не так, как смотрели парни в институте, не так, как смотрел Антон — оценивающе, хозяйски. Он смотрел с восхищением. С тихим, ещё не осознанным до конца обожанием.
Дождь за стеной усилился, превратился в сплошной гул. Ветер завывал в трубе. А здесь, в зимовье, было тепло и уютно. Два одиноких человека сидели у огня, и стена неловкости между ними рушилась на глазах.
— Можно я сяду рядом? — вдруг спросила Надя и сама испугалась своей смелости. — Просто холодно. И страшно.
— Садись, — он подвинулся, освобождая место на чурбаке.
Она пересела, кутаясь в свой половик, и пристроилась рядом, почти касаясь его плеча.
— Замёрзла? — спросил он шёпотом.
— Уже нет, — так же шёпотом ответила она.
Их лица оказались совсем близко. В полутьме она видела его глаза — тёмные, глубокие, с затаённой нежностью. Он наклонился к ней и их губы встретились в неловком, неумелом, но бесконечно жадном до жизни поцелуе. А дождь всё шёл, обещая затянуться на много дней. Но теперь это уже не пугало.
После той грозовой ночи всё изменилось. Даже тайга, до этого казавшаяся Наде враждебной и мрачной, вдруг открыла свою другую сторону. Светлую, радостную, щедрую.
Запрет был снят. Они больше не прятали глаз, не вздрагивали от случайных прикосновений. Просыпаясь утром на жёстких нарах, Надя теперь первым делом видела не копчёный потолок и не мышиный помёт, а его улыбку. Сонную, немного смущённую, но такую тёплую, что сердце заходилось от счастья. Он просыпался раньше, но не вставал, ждал, пока она откроет глаза.
— Доброе утро, Надь, — говорил он тихо.
— Доброе утро, Лёша, — отвечала она, и это простое имя, звучало теперь для неё как музыка.
Быт, который ещё неделю назад был каторгой, превратился в весёлую игру. Они вместе ходили за водой к ручью, и теперь это не было унылой обязанностью. Он учил её слушать лес. Показывал заячьи следы на влажной земле, давал понюхать ветку смородины, объяснял, как отличить голодный писк птенца от предупреждающего свиста бурундука. Она слушала, открыв рот, и ей казалось, что она попала в какую-то волшебную сказку.
— Смотри, Надь, — он присел на корточки у старого пня. — Видишь, мох с этой стороны гуще? Это север. Если потеряешься — иди по мху, выйдешь к людям. Хотя лучше не теряйся. Мне без тебя скучно будет.
И он смеялся, глядя, как она сосредоточенно пытается запомнить, где какой мох.
В свою очередь, Надя взялась за его образование. Точнее, за ликвидацию безграмотности, как она это в шутку называла. Она заставляла его говорить не «ихний», а «их», не «ложить», а «класть», не «звОнит», а «звонИт».
— Лёша, ну как можно быть таким талантливым, и так коверкать родную речь! — возмущалась она, сидя на берегу речушки, пока он чинил верши для ловли рыбы.
— А чё такого? — искренне удивлялся он. — Меня и так все понимают. Ты ж понимаешь?
— Понимать-то понимаю, но это неправильно! Ты же предприниматель! Будешь вести переговоры с партнёрами, а сам: «Ложьте документы на стол». Это ж позор! Повторяй за мной: кладите. Кла-ди-те.
— Клади-те, — послушно повторял он, и в его глазах плясали весёлые чёртики. — Слушай, профессор, а тебе не кажется, что ты взялась за безнадёжное дело? Меня ещё батя учил: «Лёха, говори как все, не выпендривайся. Будь проще и потянутся люди».
— Твой батя, конечно, мудрый человек, — смеялась Надя, — но в вопросах грамматики позволь мне с ним не согласиться.
Иногда они ссорились. Из-за сущих пустяков, как и положено двум влюблённым, запертым в четырёх стенах.
— Ты опять бросил носки у печки! — возмущалась она. — Я же просила: есть место для сушки, клади туда!
— А чего они тебе мешают? — ворчал он. — Подумаешь, носки. Не сервиз же хрустальный.
— Это неуважение к моему труду! Я тут пытаюсь создать хоть какой-то уют, а ты мне всю эстетику портишь!
— Эстетику ей подавай! — фыркал Алексей. — В тайге! С ума сойти.
Она дулась, отворачивалась к стенке, делала вид, что не разговаривает. Но через десять минут он уже сидел рядом и виновато сопел ей в макушку.
— Надь… ну Надь… Я убрал носки. Честное слово. Хочешь, я тебе венок сплету? Из ромашек. Для эстетики.
И она, конечно, прощала.
А однажды он разбудил её на рассвете, приложив палец к губам:
— Тихо. Не шевелись. Смотри.
Она приподнялась на локте и замерла. Прямо напротив открытой двери избушки, на залитой розовым утренним светом поляне, стояла лосиха. Большая, грациозная, на тонких длинных ногах. А рядом с ней, смешно перебирая ножками, тыкался мордочкой в материнский бок маленький лосёнок. Пятнистый, ушастый, трогательный до невозможности. Лосиха неторопливо общипывала молодые листочки с куста, кося влажным чёрным глазом в сторону людей, но не убегала.
Надя, затаив дыхание, смотрела на это чудо, и слёзы сами текли по её щекам. Слёзы восторга и какой-то щемящей, невыразимой любви ко всему этому миру, который она раньше не знала и не понимала.
— Красиво, да? — прошептал Алексей.
— Очень, — выдохнула она. — Спасибо тебе.
— За что?
— За всё. За то, что показал мне это.
Но и в этой идиллии, как червячок в спелом яблоке, жила тоска. У каждого своя. Надя всё чаще ловила себя на мысли, что скучает по маме. Несмотря на их сложные отношения, несмотря на то, что у мамы уже давно была новая семья и новый муж, а Надя осталась на обочине её жизни, — она была её мамой. Родным человеком. А ещё Надя волновалась за свой диплом. Эта красивая книжечка, которая должна была открыть ей дорогу в счастливое будущее, сейчас пылилась в квартире подруги, и было непонятно, пригодится ли она когда-нибудь вообще.
Алексей тоже тосковал. Но не по городу и не по бизнесу. Он тосковал по отцу. Часто, сидя вечером у костра, он замолкал на полуслове и долго смотрел в огонь, и лицо его становилось каменным.
— Ты чего? — спрашивала Надя, касаясь его руки.
— Батя, — отвечал он коротко. — Как он там? Переживает, наверное. Думает, сын — пропащий человек. А я ведь не вор. Я просто ду..ак, доверился не тому.
И в такие моменты она понимала: их лесной рай — он хрупкий. Он построен на песке. И рано или поздно прошлое постучится в их дверь.
Так прошёл месяц. А может, чуть больше. В лесу время течёт иначе, его отмеряют восходы и закаты, первая желтизна на берёзах, первые утренние заморозки. Они обжились, обустроились. Надя научилась ловко чистить рыбу, не плакать, разводя огонь, отличать съедобные грибы от поганок. Алексей научился говорить «клади» и перестал разбрасывать носки.
Но главное — они научились любить. Без условий, без обещаний, без оглядки на то, что будет завтра. И только один вопрос, который Надя боялась задавать вслух, всё чаще крутился у неё в голове: «Что же будет, когда всё это закончится?». Ответ пришёл раньше, чем она ожидала.
Ближе к осени, те жалкие остатки крупы и соли, что ещё теплились на дне его рюкзака, не могли обеспечить им зимовку. Нужно было идти на вылазку. В деревню. К бабушкиному дому, в тайник, о котором он рассказывал Наде. Там, под половицей в сенях, у него была припрятана заначка: мешок муки, соль, сахар, спички и, самое главное, патроны.
— Я должен идти один, — сказал он ей как-то вечером, когда они сидели за скудным ужином из тушеных грибов. — Это опасно. Вдруг там засада? Вдруг меня вычислили, и дом пасут?
— Нет! — Надя вскочила, и в её глазах заметался самый настоящий страх. — Один ты не пойдёшь! Я не отпущу тебя! А вдруг с тобой что-то случится? Что я буду делать здесь одна?
— А что ты будешь делать, если меня схватят у тебя на глазах? — резонно возразил он. — Отбивать меня пойдёшь? Сковородкой?
— Не смейся надо мной! — она чуть не плакала. — Я не переживу, если ты не вернёшься. Понимаешь? Не переживу. Лучше уж вместе, чем опять одной.
Он долго смотрел на неё, потом вздохнул, махнул рукой и сказал:
— Ладно. Чёрт с тобой, упрямая. Пойдём вместе. Но если я скажу: «Ложись!» — ты падаешь и не дышишь. Поняла?
— Поняла, — прошептала она, хотя внутри всё дрожало от ужаса.
Вышли затемно, с таким расчётом, чтобы к вечеру добраться до деревни, в темноте забрать припасы и тут же уйти обратно. Шли долго, молча. Каждый был погружён в свои тревожные мысли. Надя молилась про себя, Алексей напряжённо вслушивался в лес, готовый в любую секунду утащить её в чащу и спрятать.
К деревне подошли, когда уже стемнело. Знакомый покосившийся дом стоял на месте, такой же мрачный и безмолвный, как и в первый раз. Но что-то было не так. Слабый, едва заметный огонёк теплился в одном из заколоченных окон. Свеча или керосиновая лампа.
— Там кто-то есть, — одними губами сказала Надя.
— Вижу, — так же тихо ответил Алексей, и его лицо побелело. — Сиди здесь. В кустах. Не высовывайся. Если через полчаса не выйду — беги в лес. Поняла?
— Лёша…
— Поняла, я спросил?!
Она кивнула, глотая слёзы, и юркнула в заросли бузины. А он, сняв с предохранителя ружьё, осторожно, по-кошачьи, двинулся к дому.
Эти полчаса растянулись для Нади в вечность. Она сидела в кустах, не чувствуя ни холода, ни комаров, и всматривалась в тёмный провал двери. В голову лезли самые страшные картины.
Внезапно дверь распахнулась. Надя вздрогнула и вжалась в землю. Но вышли не бандиты. Из дома вышел Алексей. И с ним был кто-то ещё. Они остановились на крыльце, в свете луны. Мужчина обнял Алексея за плечи, прижал к себе, и Надя услышала, как он, этот чужой мужчина, глухо, по-стариковски, заплакал.
— Лёшка… сынок… живой… — донёсся до неё обрывок фразы.
Отец. Это был его отец.
Надя выдохнула и, не чуя под собой ног от облегчения, вышла из кустов.
Пётр Иванович Корнеев приехал в деревню на стареньком «УАЗике». Приехал наобум, и уже не первый раз, просто потому, что больше не знал, где искать сына. Все адреса в городе были проверены, все явки провалены. Оставался только этот заброшенный дом, последняя ниточка.
— Мы с матерью уже похоронили тебя, Лёшка, — говорил он, сидя за старым столом и держа в узловатых пальцах кружку с горячим чаем, которую заботливо подала Надя. — Места себе не находили. Мать вся извелась, седая стала. А ты, выходит, тут партизанишь.
— Батя, я не мог вернуться, — глухо отвечал Алексей, опустив голову. — Ты же знаешь Танка. Он бы не простил. Он бы и вас под удар поставил.
— Знаю, сынок, знаю, — отец тяжело вздохнул. — Потому и приехал. Не просто так, с новостями. Хотел записку оставить, припасы привез. Я ведь, еще когда в прошлый раз приезжал, понял, что здесь кто-то был. А кто еще, кроме тебя?
А дальше отец рассказал им то, от чего у Алексея перехватило дыхание, а Надя, сидевшая в углу, тихо ахнула.
Две недели назад Бориса Аркадьевича по кличке Танк застрелили в центре города, в собственной машине. Криминальная разборка. Передел сфер влияния. Говорили, что стреляли из проезжавшего мимо мотоцикла. Киллеров не нашли, да и искать никто особенно не старался. Кому был нужен покойный авторитет с кучей грехов?
«Общак», за который так трясся Танк, в хаосе войны между группировками отошёл к другим людям. Старые долги списали, старые счёты закрыли.
— Но и это ещё не всё, — Пётр Иванович хитро прищурился. — Олежку твоего, дружка закадычного, взяли. На границе. С фальшивым паспортом и чемоданом денег. Почти все ваши бабки при нём были, не успел спустить. Сейчас он в СИЗО, даёт показания, валит всё на подельников. А тебя, Лёша, он в своих показаниях чисто случайно полностью обелил. Мол, Корнеев ничего не знал, Корнеев — такая же жертва обмана. Так что ты теперь не беглый преступник, а потерпевшая сторона. Можешь возвращаться. Дело закрыто.
В комнате повисла тишина. Алексей сидел, оглушённый, не в силах поверить. Месяц страха, месяц жизни диким зверем в лесу — и всё это было зря? Вернее, не зря, а… закончилось? Просто так, в один миг? Он свободен? Ему можно домой?
— Сынок, а это кто ж с тобой? — Пётр Иванович вдруг перевёл взгляд на Надю, которая тихо сидела в углу, не зная, куда себя деть. — Никак невесту себе в тайге нашёл? Вот так новость!
Алексей и Надя переглянулись. И тут она, сама того не ожидая, густо, жарко покраснела. Алексей тоже смутился, кашлянул в кулак, отвёл глаза.
— Да нет, батя, — пробормотал он неловко. — Это Надежда. Мы тут… это… вместе прятались. Случайно. Она не невеста. Она так просто. То есть, не просто, а… в общем, мы вместе.
Пётр Иванович переводил взгляд с сына на зардевшуюся девушку, и в его глазах загорелась понимающая, лукавая усмешка.
— Вместе, значит, — протянул он. — Случайно. Понятно. Ну-ну. Матери расскажу — не поверит. Ладно, дело ваше, молодое. Значит, поедем домой. Завтра на рассвете выезжаем. Хватит вам по лесам скитаться.
Он поднялся, кряхтя, и вышел во двор — видимо, проверить машину.
Надя и Алексей остались вдвоём. Свобода, о которой они так мечтали, вдруг свалилась на них, как снег на голову. И радость от этой свободы странным образом смешивалась со щемящей грустью. Они стояли посреди тёмной избы, глядя друг на друга, и не знали, что сказать.
— Значит, возвращаемся, — тихо произнесла Надя.
— Значит, возвращаемся, — эхом отозвался он.
— В город.
— Да. В город.
— Я… я даже не знаю, что меня там ждёт, — Надя нервно поправила волосы. — Квартира, вещи, Антон… мама, наверное, с ума сходит. Подруги. Работа. Всё так сложно.3,
— Надя, — он шагнул к ней и взял за руки. — Что бы тебя там ни ждало, помни: я рядом. Мы теперь вместе. Мы через тайгу прошли, неужели с городом не справимся?
Она посмотрела в его глаза, в которых плясали отблески свечи, и вдруг поняла: да. Справимся. Ведь самое страшное уже позади. Ведь они нашли друг друга там, где, казалось бы, невозможно было найти никого. И теперь их уже ничто не разлучит. Ни город, ни бывшие, ни чужие люди.
На рассвете «УАЗик», чихая и кашляя, выехал из деревни и покатил по разбитой дороге в сторону цивилизации. Надя сидела на заднем сиденье, привалившись к плечу Алексея, и смотрела, как за окном проплывают знакомые леса. Леса, ставшие ей домом. Леса, которые она уже никогда не сможет забыть…