Наконец, когда уже начало смеркаться, они вышли к небольшой, заросшей ряской речушке, на берегу которой, словно гриб-боровик, притаилась приземистая бревенчатая избушка. Без единого окна, с дерновой крышей, она больше походила на землянку, чем на человеческое жильё.
— Ну, вот и всё, Надежда. Наше фамильное поместье. Добро пожаловать в тайгу. Располагайся. Теперь это твой дом на ближайшее… на ближайшее «не знаю сколько».
Надя, совершенно обессиленная, опустилась прямо на траву, не в силах сделать ни шагу и обречённо заплакала. Алексей не стал её утешать. Он молча скрылся в избушке, и через минуту оттуда донёсся его усталый, но довольный голос:
— Чайник ставлю. Заходи, будем осваивать апартаменты.
Утро нового дня началось для Нади с острейшего, невыносимого чувства голода. Но вместе с голодом пришло и другое, не менее сильное чувство — брезгливость.
Зимовье, в котором они обитали, представляло собой маленькую комнатушку, почерневшую от копоти. Посередине стоял грубо сколоченный стол, пара чурбаков вместо стульев, нары из жердей, застеленные лапником и старым ватником, да маленькая печка-буржуйка, которая и служила единственным источником тепла. Пол был земляной, стены бревенчатые, с торчащей между ними паклей.
Алексей, который, казалось, в этом спартанском убожестве чувствовал себя как рыба в воде, уже хлопотал у печки. На сковородке, пристроенной на буржуйку, аппетитно шкворчала рыба. Жирная, свежая, с хрустящей корочкой. Аромат стоял такой, что у Нади закружилась голова.
— Завтрак, мадам, — объявил он, ловко поддевая рыбёшку ножом и шлёпая её на кусок чёрного хлеба. — Хариус. Сам ловил, сам чистил. Райское наслаждение. Налетай, пока горячее.
Надя сглотнула слюну. Рыба пахла божественно. Но её взгляд упал на нож, которым Алексей только что орудовал. Тот же нож, которым он строгал палки, резал лапник и, кажется, даже открывал консервную банку. И которым он, судя по всему, никогда не мыл.
— Ты… ты руки мыл? — тихо спросила она.
— Чего? — он удивлённо поднял бровь. — Руки? Когда? Ночью? Я спал. А утром сразу за дело. А что?
— А то, что это антисанитария! — взорвалась Надя. — Ты немытыми руками лезешь в еду! Ты нож этот, наверное, с прошлого года не дезинфицировал! Ты знаешь, сколько микробов на этом хлебе, который валялся в грязной сумке? Ты знаешь, что такое дизентерия? Холера? Глисты?!
— Глисты? — переспросил он с набитым ртом и вдруг весело расхохотался. — Глисты, Надежда, у нас в деревне только у поросят бывают, если их не глистогонить. А у меня с детства ни одного глиста. Потому что я ем чеснок и дикий лук. Вот. Угощайся. Черемша называется. И микробы от неё дохнут, как мухи.
Он протянул ей пучок каких-то зелёных стеблей. Надя с ужасом отшатнулась.
— Я не буду это есть! Я хочу нормальной еды. Хочу хлеба без грязи. Хочу, чтобы ты вымыл руки! С мылом!
— Мыло — в городе, — отрезал он, перестав смеяться. — Здесь, если хочешь знать, у нас водные процедуры — это ледяная вода из ручья. Хочешь — мойся. А если тебе еда не нравится — голодай. Твоё право.
И он демонстративно, с аппетитом вгрызся в рыбью голову, обсасывая косточки. Надя, скрепя сердце, отвернулась. Голод боролся с брезгливостью. Победила пока брезгливость.
Так продолжалось два дня. Надя пила только чай, благо вода кипятилась, и грызла сухие галеты.
— Ну ты и ду..а, честное слово, — в сердцах сказал он на третий день, глядя на её бледное, осунувшееся лицо. — Ты ж помрёшь тут. Сдохнешь от голода посреди тайги, где жратвы — завались. Гордость свою поганую тешишь?
— Это не гордость, это элементарная гигиена! — огрызнулась она. — Тебя что, мама в детстве не учила мыть руки перед едой?
— Учила, — он вдруг стал серьёзным. — Мама моя, царствие ей небесное, учила и тому, что в лесу свои законы. Здесь главный закон — выжить. А не ногти начистить. Если ты ослабнешь, ты и меня за собой утянешь. Потому что я тебя тащить на себе не смогу, если что. Так что выбирай: либо ты ешь то, что дают, либо я насильно тебе в рот заталкиваю. Поняла?
Надя поняла одно: он не шутит. Дрожащими руками она взяла кусок всё той же рыбы, зажмурилась и откусила. Боже, как это было вкусно! Она жевала, и слёзы текли у неё по щекам. От унижения, от голода, от того, что она, Надя Ветрова, отличница и интеллигентка, сидит в какой-то норе и жрёт рыбу, которую какой-то лесной мужик чистил грязным ножом. Но желудок, предатель, ликовал.
— Вот и умница, — Алексей удовлетворённо кивнул. — Может и не помрешь. А теперь, у меня для тебя задание. Пойдём, покажу, где у нас хворост.
С этого дня началась настоящая школа выживания для городской принцессы.
Днём Надя ещё как-то крепилась, занимая себя примитивной работой, которую ей поручал Алексей, но стоило солнцу скрыться за вершинами елей, и тайга наполнялась звуками. Тысячей звуков, каждый из которых казался предвестником неминуемой гибели.
Вот что-то хрустнуло в кустах — медведь! Вот зашуршало в траве — змея! Вот раздался протяжный, заунывный вой — волки! Сердце колотилось, руки холодели. Она сидела, забившись в угол нар, и, широко раскрытыми глазами, всматривалась в кромешную тьму. Спать она не могла совершенно.
На третью ночь её терпение лопнуло. Едва они поужинали и улеглись — он на свою лежанку, она на свою, — как совсем рядом раздался жуткий, надрывный хохот. Будто пьяный мужик заходился в истерике. Надя вскочила с диким воплем, кинулась к Алексею и вцепилась в него мёртвой хваткой.
— Там кто-то есть! — прошептала она, дрожа как осиновый лист. — Там человек! Он смеётся! Это, наверное, те бандиты! Они нас нашли!
Алексей, которого она разбудила своим воплем, первым делом чертыхнулся.
— Ты чего орёшь, как потерпевшая? — проворчал он сонно. — Какие бандиты? Это филин. Птица такая. Ухает, мышей ловит.
— Филин?! — она не поверила. — Такой смех не может быть у птицы!
— Может, — он сел, аккуратно отцепляя её пальцы от своей рубахи. — Обыкновенный филин. Ещё филин-хохотун называется. Он хохочет, пугает всех. Скоро успокоится.
Но Надя не успокаивалась. Всю ночь она просидела, прислушиваясь к каждому шороху, вздрагивая от каждого треска сучьев. Под утро, окончательно вымотанная, она снова уснула, но ненадолго.
Следующая ночь принесла новое испытание. На этот раз звук был другим — тяжёлый, грузный треск, с которым кто-то большой и сильный ломился сквозь кустарник. Треск приближался. Алексей, который до этого мирно дремал, вдруг весь подобрался, вскочил и схватился за топор. Лицо его стало жёстким и сосредоточенным.
— Сиди тихо, — сказал он одними губами. — И ни звука.
Он осторожно приоткрыл дверь и выглянул наружу. Луна освещала поляну перед избушкой призрачным серебряным светом. Огромный, чёрный, лохматый зверь стоял метрах в двадцати, втягивая воздух чёрным носом. Медведь.
Надя открыла рот, чтобы закричать, но Алексей, словно почуяв это, резко обернулся и зажал ей рот ладонью.
— Молчи, — прошептал он ей в ухо. — Не вздумай кричать. Криком ты его только спровоцируешь. Стой здесь и не шевелись.
Он быстро выхватил из-за печки приготовленный заранее длинный шест с намотанной на конце просмолённой паклей, сунул его в печь, зажёг импровизированный факел и, выскочив наружу, начал размахивать им над головой, издавая низкий, горловой рык. Не крик, не ор — а именно рык, которым, видимо, звери общаются друг с другом. Медведь, привлечённый запахом рыбы и человека, мотнул башкой, громко фыркнул, но, увидев пляшущий огонь и услышав странные звуки, нехотя, вразвалочку, повернулся и скрылся в чаще.
Алексей ещё минут пятнадцать стоял с факелом у входа, вглядываясь в темноту. Когда он вернулся в избушку, его била крупная дрожь — не от страха, а от дикого напряжения. Надя, белая как полотно, сидела на нарах, обхватив колени руками. Когда он сел рядом, она, не отдавая себе отчёта, сама придвинулась к нему, прижалась плечом.
— Ушёл… — пробормотал он, пытаясь отдышаться. — Молодой совсем, любопытный. Но наглый. Придётся теперь жечь костёр на ночь. Не бойся.
Но она уже не слышала его слов. Она уткнулась лицом в его плечо, в старую клетчатую рубашку, и её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Он, неожиданно для самого себя, не оттолкнул её. Он неуклюже, как маленького ребёнка, погладил её по голове и сказал тихо, почти ласково:
— Ну, хватит, хватит… Не пропадём. Прорвёмся. Я ж с тобой.
В эту ночь они так и уснули рядом, привалившись друг к другу. Впервые за долгое время Надя спала спокойно, без кошмаров. А утром, проснувшись и обнаружив, что она спала на плече у этого грубого, неотёсанного парня, она густо покраснела и отодвинулась. И сделала вид, что ничего не было.
*****
— Значит так, Ветрова, — заявил Алексей на следующее утро, уплетая кашу из концентрата, которую он сварил прямо в кружке. — Кончился твой курорт. Я тебя не для того кормил, чтобы ты сидела, как королевна, и хворост перебирала. Пора отрабатывать. Идём собирать дрова.
Идти на заготовку дров Наде не хотелось до одури. Мышцы болели, ноги были стёрты, голова гудела. Но она уже поняла: спорить с ним — себе дороже. К тому же, где-то в глубине души ей и самой было стыдно сидеть без дела, пока он таскает тяжести, ловит рыбу, собирает ягоды, грибы и разводит огонь. Она, стиснув зубы, поплелась следом.
Работа оказалась каторжной. Хворост царапал руки, толстые ветки не поддавались, сучья так и норовили хлестнуть по лицу. Она пыхтела, как старый паровоз, собирая жалкую охапку, в то время как Алексей вязал здоровенные вязанки, играючи. При этом он ещё успевал её подкалывать:
— Эй, Надежда, ты дрова-то хоть видела когда-нибудь? Это которые в печку кладут, коричневые такие. А ты мне букет из лопухов притащила. Ими топить — только комаров дымом гонять.
— Отстань! — огрызалась она, отдуваясь. — Я стараюсь, между прочим!
— Старается она, — ворчал он. — Ладно, хватит с тебя. Иди сюда, поможешь рыбу чистить.
Вот уж где таился настоящий ужас! Рыба, которую он наловил в речке, была ещё живая. Скользкая, холодная, она билась в руках, а чешуя летела во все стороны. Надя брезгливо взяла нож и попыталась соскоблить чешую, но её пальцы соскальзывали. Рыба дёрнулась, нож поехал в сторону, и Надя с криком уронила всё на землю.
— О, Господи! Она живая! Я не могу!
— Живая, конечно, — флегматично заметил Алексей, поднимая рыбину. — На то она и рыба. А как ты хотела? Давай, не бойся. Вот так чикни ножиком по голове — она и уснёт.
— Я не могу! — на глазах у Нади снова выступили слёзы. — Я педагог! Моя задача — детей учить, а не убивать несчастных созданий!
— Ага, — он усмехнулся. — А есть несчастных созданий педагоги, значит, не отказываются? Нет, дорогая. Или ты учишься, или остаёшься голодной. Я тебе поваром не нанимался.
И он ушёл по своим делам, оставив её наедине с рыбой и ножом. Надя проревела полчаса. Потом, давясь от отвращения, всё-таки взяла нож. Через час она, вся перепачканная чешуёй, положила перед ним на пенёк трёх неуклюже, но выпотрошенных рыбёшек.
— Принимай работу, — сказала она дрожащим голосом.
— Уже теплее, — сказал Алексей сдержанно. — Молодец. Через неделю будешь не хуже меня рыбу готовить. Пойдём, чай пить.
Дни шли медленно, тяжело, но они шли. И странным образом, то, что началось с взаимного раздражения, потихоньку перерастало в неуклюжее, стеснительное узнавание.
Однажды вечером, после особенно удачного дня (Алексей подстрелил глухаря, и у них был пир горой), они сидели у костра. Звезд на небе было столько, сколько никогда не бывает в городе — крупные, яркие звёзды висели над самой головой. Потрескивали дрова, пахло хвоей и речной свежестью. Надя, сытая и умиротворённая, сидела, обхватив колени руками, и задумчиво смотрела в огонь.
— Алексей, — спросила она вдруг, — а ты стихи когда-нибудь читал?
— Стихи? — он хмыкнул. — В школе. Пушкина там, «Мороз и солнце». Нам училка задавала наизусть. А так — нет, не до стихов было. Всё дела, бизнес.
— А хочешь, я тебе прочитаю? — неожиданно для самой себя предложила она. — Не Пушкина. Ахматову. Она про любовь и про разлуку… Но тут, в лесу, по-другому звучит.
— Валяй, — пожал плечами он, продолжая строгать какую-то палочку. — Только если заумное что — я не пойму. Ты попроще.
Надя набрала в грудь побольше воздуху, помолчала немного, глядя на пляшущие языки пламени, и начала негромко, чуть нараспев:
Перед весной бывают дни такие:
Под плотным снегом отдыхает луг,
Шумят деревья весело-сухие,
И тёплый ветер нежен и упруг.
Её голос, мягкий и грудной, удивительно гармонично вплёлся в тишину вечернего леса.
И лёгкости своей дивится тело,
И дома своего не узнаёшь,
И песню ту, что прежде надоела,
Как новую, с волнением поёшь.
Когда она закончила, повисла долгая пауза. Алексей перестал строгать свою палочку.
— Красиво, — сказал он наконец, и это прозвучало неожиданно искренне. — Я половину не понял, если честно, но красиво. Будто музыка. Как это… «дома своего не узнаёшь»… Я свой дом тоже теперь не узнаю. Думаешь, мне легко было всё бросить? И мать, и отца? — он вздохнул. — Но у меня другого выхода не было, Надя.
— Расскажи про отца, — тихо попросила она. — Ты говорил, он тебя всему научил.
Алексей рассказал о своём детстве, о рыбалках с отцом, о том, как они вместе строили баню, как отец учил его читать следы зверей на снегу. Он говорил долго, спотыкаясь, путаясь в словах, но с такой теплотой, что Надя слушала, затаив дыхание. В этот момент перед ней сидел не угрюмый, взбалмошный беглец, а мальчишка, который скучал по папке.
— Вот так и живём, — закончил он невесело. — Я — бандит без вины, ты — невеста без свадьбы. Хорошая парочка.
— Я не знаю, какая я теперь невеста, — Надя подбросила в костёр веточку. — Мой жених мне изменил. В тот самый вечер, когда ты меня… похитил. Я увидела его в клубе с другой.
— Что?! — Алексей аж привстал. — Изменил?! Твой козёл тебе изменил?! Да я б ему… Да попадись он мне…
— Не надо, — она грустно улыбнулась. — Он сам себя наказал. Потерял такую потрясающую женщину, как я. — В её голосе проскользнула тень привычной иронии, но тут же растаяла. — Знаешь, Лёш, а ведь если бы не это… если бы не твоя машина… я бы сейчас сидела и рыдала в подушку, не зная, что делать. А так — у меня нет времени рыдать. На истерику по бывшему жениху просто сил не остаётся.
— Это точно, — он вдруг весело рассмеялся. — Я тебе, можно сказать, лучшую психотерапию устроил. Трудотерапию. Бесплатно. Цени.
Они посмотрели друг на друга и одновременно расхохотались легко, открыто, без злости и напряжения. Отсмеявшись, они ещё долго сидели у затухающего костра, и лес вокруг уже не казался враждебным. Он был просто огромным домом, в котором два потерянных человека нашли случайное, но такое нужное плечо.
В ту ночь Надя, засыпая на своём лапнике, впервые не думала о городе.
*****
Дождь начался как-то сразу, без предупреждения. Ещё утром солнце весело играло в верхушках сосен, зайчиками прыгало по мшистым кочкам, обещало жаркий день. А к обеду небо нахмурилось, налилось свинцовой тяжестью, и на тайгу обрушилась сплошная стена воды.
Алексей, который как раз проверял самодельные силки на рябчиков, примчался к их стоянке весь мокрый, злой и встревоженный.
— Собирай манатки! — крикнул он, перекрывая шум воды. — Всё, что можно! Быстро! Этот ливень на два дня зарядит, не меньше. Под открытым небом нам хана. Придётся уходить.
— Куда уходить?! — Надя, и без того продрогшая до костей, вскочила, прижимая к груди жалкий узелок с вещами. — У нас же избушка есть!
— Избушка — это для хорошей погоды! — отрезал он, уже запихивая в рюкзак котелок, соль и спички. — Там крыша — решето. Через час там воды будет по колено. Надо идти в зимовье. Настоящее зимовье. Я тут знаю одно место. Далеко, но выбора нет.
И они побежали. Вернее, побежал Алексей, широко и уверенно перепрыгивая через лужи и поваленные стволы, а Надя ковыляла следом, спотыкаясь, скользя по раскисшей глине и поминутно оскальзываясь. Тонкое платье, и без того превратившееся в лохмотья, моментально промокло насквозь и облепило тело холодным компрессом. Вода хлюпала в жалких остатках туфель. Она уже не шла — она брела, механически переставляя ноги, и только мысль о том, что отставать нельзя, гнала её вперёд.
— Далеко ещё?! — простонала она в спину Алексею, когда очередная ветка хлестнула её по щеке.
— Почти на месте! — отозвался он, не оборачиваясь. — Терпи, сейчас рай увидишь.
«Раем» оказалась приземистая, вросшая в землю по самые окна (которых, кстати, и не было) бревенчатая постройка, затерянная в глухом ельнике. Выглядела она ещё более дико и первобытно, чем их предыдущее жилище. Ни крыльца, ни трубы — только покосившаяся дверь, подпёртая здоровенным валуном.
Алексей с натугой отвалил камень, плечом толкнул разбухшую от сырости дверь и первым нырнул в чёрный проём. Чиркнула спичка, затеплился маленький огонёк.
— Заходи! Живо!
Надя шагнула внутрь и замерла, привыкая к кромешной тьме. Здесь было сухо — вот что главное. Под ногами хрустел какой-то мусор. В слабом свете спички она разглядела низкий закопчённый потолок, грубые нары вдоль стены и маленькую, пузатую печку-буржуйку в углу. Труба от неё уходила в потолок и, кажется, даже была цела.
— Слава Богу, печка цела, — пробормотал Алексей, на ощупь разыскивая дрова. — Сейчас растопим. Раздевайся.
— Чего?! — Надя поперхнулась. — Ты в своём уме?!