В бледном свете занимающегося рассвета Надя разглядела очертания деревни. Ну, «деревня» — это громко сказано. Скорее, остатки того, что когда-то было человеческим жильём. Пять или шесть, почерневших от времени изб, утонувших в зарослях крапивы и борщевика. Ни одного огонька. Ни одной живой души.
— Приехали, красавица, — дверца с её стороны распахнулась. Алексей стоял, поигрывая связкой ключей на пальце. — Вылезай. Апартаменты класса «люкс», просьба не жаловаться на отсутствие горячей воды.
— Я никуда не пойду, — упрямо заявила Надя, вжимаясь в сиденье. — Вы меня обманули. Сказали, что довезёте до места. А привезли в какую-то глухомань. Я требую, чтобы вы меня отпустили.
— Учти, у меня сил нет с тобой препираться. Всю ночь за баранкой. Если хочешь — сиди. Только здесь волки по ночам ходят. И медведи, бывает, шастают.
Упоминание волков и медведей подействовало на Надю лучше всяких уговоров. Она, проклиная всё на свете, выбралась из машины и кое-как доковыляла до крыльца, пока Алексей возился с замком. Ржавые петли протяжно, жалобно заскрипели, впуская их внутрь.
В комнате, куда они прошли, царил полумрак. Старая русская печь с лежанкой занимала добрую треть пространства. Деревянный стол, покрытый липкой клеёнкой в цветочек, старая мебель. На стенах — выцветшие фотографии в рамках и пучки какой-то засохшей травы, подвешенные под потолком.
— Располагайся, — Алексей бросил свою сумку на пол. — Вот твои хоромы. Туалет, пардон, на улице. Удобства во дворе. Вода в колодце. Душ — вон, ковшик в углу.
Надя стояла посреди комнаты, обхватив себя руками. Ужас, унижение, обида на Антона, страх перед будущим, дикая нелепость всего произошедшего — всё это смешалось в один тугой комок, подкативший к горлу.
— Я здесь не останусь! — вдруг закричала она с новой силой, кидаясь к двери. — Вы не имеете права меня держать! Я буду кричать! Я буду звать на помощь! Выпустите меня, бандит проклятый!
Она попыталась проскочить мимо него в сени, но Алексей ловко перехватил её за талию. Надя начала вырываться, царапаться, молотить его кулачками в грудь. Билась она отчаянно, как дикая кошка, попавшая в капкан. Алексей, матерясь сквозь зубы, оттащил её обратно в комнату и с силой усадил на табурет.
— Сиди смирно, дура! — рявкнул он. — Не доводи до греха! Я тебе русским языком сказал: отпустить не могу. Хочешь ты того или нет.
— Почему?! — слезы градом катились по её щекам, размывая остатки туши. — Что я вам сделала?!
— Ты — ничего, — он отвернулся, роясь в своей сумке. — Ты просто села не в ту машину, не в то время и не в том месте. Твои подруги записали номер. Если ты сейчас объявишься в городе, меня найдут в два счёта. Я не могу так рисковать.
Он вытащил из сумки моток бельевой верёвки.
— Ты что… ты что собрался делать? — в глазах Надежды заплескался панический ужас. — Не подходи ко мне!
— Прости, но по-другому нельзя, — он шагнул к ней с виноватым, но решительным видом. — Ты сейчас начнёшь орать благим матом, крушить тут всё. А у меня и так нервы на пределе. Я только на часок, пока не успокоишься. Честное слово.
Она снова попыталась вырваться, но силы были неравны. Алексей ловко, хоть и не очень умело, перехватил её запястья за спиной и обмотал верёвкой. Старался не затягивать сильно, чтобы не причинить боль, но узлы завязал крепко, по-мужски. Потом, достав из той же сумки чистое кухонное полотенце, свернул его в тугой валик.
— Открой рот, — попросил он почти умоляюще. — Не заставляй меня силой. Я не хочу тебе больно делать.
Надя замотала головой, сжимая зубы. Но он аккуратно, стараясь не поранить, просунул полотенце между губ и завязал узлом на затылке. Девушка замычала от беспомощности и злости. Кляп был мягким, дышать можно было, но говорить — нет. Унижение жгло сильнее верёвок.
Утро наступило серое, хмурое. Солнце так и не показалось, небо затянули низкие, рваные тучи. В доме стало чуть светлее. Надя уже не плакала — слёзы кончились. Она сидела, привалившись плечом к стене, и смотрела в одну точку.
Алексей за это время успел выйти, осмотреть окрестности, принести дров, развести огонь в печи. Он согрел чай, насыпал заварки в старую фарфоровую кружку с отбитой ручкой, залил кипятком. Из сумки достал хлеб, пару варёных яиц, соль в спичечном коробке и бутерброды с заветрившейся колбасой.
Надя смотрела на Алексея с немым укором и нарастающим чувством голода. От запаха свежего хлеба и яиц у неё предательски заурчало в животе.
— М-м-м! М-м-м! — промычала она, дёргая головой.
Алексей поднял на неё глаза, жуя.
— Чего мычишь? Пить хочешь? — и он как ни в чём не бывало пододвинул к ней вторую кружку, из которой исходил ароматный пар. И только тут до него дошло. Он замер с бутербродом в руке и медленно перевёл взгляд с кружки на её перетянутый полотенцем рот. Глупая, растерянная улыбка скользнула по его лицу.
— Вот я дурак-то, а, — он хлопнул себя по лбу. — Как же ты пить-то будешь? Прости, совсем башка не варит. Третьи сутки на нервах.
Он встал, подошёл к ней и начал неуклюже развязывать узел на затылке. Полотенце упало на плечи. Надя с наслаждением размяла затёкшие челюсти. Потом он развязал ей руки. Её первым желанием было запустить в него этой горячей кружкой, но голод пересилил. Она жадно схватила чай и сделала большой глоток, обжигая горло.
— Ты это… извини, — промямлил Алексей, отводя глаза. — За верёвки извини. Не хотел. Но ты сама виновата, орала как резаная.
— Ск..тина ты, — тихо, без прежней злобы, сказала Надя. — Ненавижу тебя.
— Имеешь право, — согласился он, возвращаясь к своему бутерброду. — Но ты послушай меня, Надежда. Может, тогда поймёшь, почему я такой нервный.
Парень рассказал о том, как он, деревенский парень Лёшка Корнеев, приехал в город покорять мир. Как с детства дружил с Олегом Кривицким, с одного двора, за одной партой сидели, в один институт поступали. Как отец его, Пётр Иванович, всю жизнь пахал на земле, а мать, тихая труженица, болела, и деньги в семье водились невеликие. Как он, Лёшка, сам, своими руками и своей головой, начал потихоньку подниматься.
Потихоньку, помаленьку, скопили они с Олегом деньжат и открыли фирму по продаже компьютерной техники. Но для настоящего рывка, для большой оптовой закупки, нужны были большие деньги. В банке кредит не давали — молодые, неопытные, залога нет.
И тут на горизонте появился Борис Аркадьевич. Боря «Танк». Сосед. Авторитетный человек в городе, из «бывших», но с Лёшкиным отцом они когда-то вместе в армии служили. Танк уважал старшего Корнеева за прямоту. Вот и помогал иногда сыну по-соседски. Дал денег и на открытие бизнеса, и ещё пару раз выручал. Деньги всегда под честное слово, под расписку, но с жёсткими сроками.
— И вот, — Алексей остановился у окна, глядя в мутное стекло, — подвернулась шикарная партия. Системные блоки, мониторы, «материнки» — всё по бросовой цене, со склада в Москве. Надо было брать. Я пришёл к Танку. Он выслушал, покумекал. Денег дал. Много. Очень много. Но предупредил: «Смотри, Лёшка, я тебе как родному. Деньги из серьёзного общака. Вернёшь всрок — будешь в доле и в уважухе. Не вернёшь — сам понимаешь. Голову оторву».
А я дурак, верил людям. Мы с Олегом порешили так: он едет в Москву с деньгами, забирает товар, я здесь готовлю склад и покупателей. Он уехал. И пропал. С концами. Ни денег, ни Олега. Я ему звоню — тишина. Еду к нему домой — пусто. Квартира съёмная, вещи вывезены. Я к его родителям — те сами в шоке, ничего не знают. Деньги тю-тю. Партия техники — мираж. Я — крайний. Танк мне сказал тогда, когда давал: «С тебя одного спрос, Лёша». И неделя та уже на исходе…
Алексей замолчал, закуривая новую сигарету. Надя, забыв про свой голод, слушала, открыв рот. В горле у неё пересохло.
— И что теперь? — спросила она.
— А что теперь, — он горько усмехнулся. — Я собрал всё, что мог, какие-то свои сбережения, барахлишко, и рванул сюда. Это дом моей бабушки, царствие ей небесное. Здесь, в этой глуши, мы с отцом раньше рыбачили, охотились. Тут меня никто искать не догадается. Пока. Но если найдут — всё. У Танка разговор короткий. Он слов на ветер не бросает. А тут ещё ты, — он бросил на неё быстрый взгляд. — С неба свалилась на мою голову. Думаешь, мне легко с тобой? Понимаешь теперь, почему я тебя отпустить не могу? Не из вредности я.
В комнате было тихо. Слышно было только, как потрескивают дрова в печи. Надя сидела, низко опустив голову. Вся её злость куда-то улетучилась. Осталась только бесконечная, вселенская усталость и жалость. К себе, к этому угрюмому парню, к своей загубленной свадьбе, к его украденным деньгам.
— Послушай, Алексей, — она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Я тебя очень хорошо понимаю. Я тебе сочувствую, честное слово. Но я-то тут причём? Я — никто. Я только вчера диплом получила. Учитель начальных классов. Я детей люблю, понимаешь? Я хочу жить, работать, пользу приносить. Меня мама с папой ждут. У меня… у меня жених есть. Был. Я должна вернуться в город. Давай договоримся. Ты меня отпускаешь. Я даю тебе честное слово, самое честное слово, которое только может дать человек. Я никому не скажу про тебя. Ни ментам, ни бандитам, ни родителям. Я вообще забуду этот кошмар как страшный сон. Просто исчезну из твоей жизни. Ну пожалуйста!
— Хорошо, — медленно произнёс он, и сердце Нади радостно подпрыгнуло. — Допустим. Допустим, я тебе верю. Но дело не только во мне и не только в тебе. Дело в Танке. Если он меня найдёт, он найдёт и тебя. Поверь, у него такие возможности… он из-под земли достанет. Ты даже не представляешь. И спросит с тебя по полной. За соучастие. За то, что скрывала. По-своему спросит, по-бандитски. Я не могу тебя отпустить, потому что это будет для тебя смертным приговором. Неужели не ясно?
— Но почему?! — у Нади снова задрожал голос. — Я же ничего не знаю! Где ты прячешься, зачем, кто тебя ищет — я ничего не знаю!
— А им это неинтересно, — отрезал он. — Им важно, что ты со мной контактировала. Что твои подруги записали номер машины. Что ты вообще живая и можешь говорить. Всё, точка. Поэтому, Надежда, — он подошёл к ней вплотную и сказал тихо, но с железной непреклонностью, — я тебя не отпущу. Пока не придумаю, что делать. Будешь сидеть тихо — всё будет нормально. Будешь орать и бежать — свяжу опять. Привыкай. Мы с тобой теперь, похоже, надолго вместе.
Он повернулся и вышел на улицу, хлопнув дверью, оставив Надю одну в полутёмной избе, у горячей печки. По её щекам снова покатились слёзы. Её прежняя, понятная, расписанная по минутам жизнь закончилась вчера, в вип-зоне клуба «Парадиз», когда она увидела своего жениха с другой. А новая жизнь — страшная, дикая, непонятная, — только начиналась.
После тяжёлого разговора Надя, сама того не заметив, провалилась в глубокий сон без сновидений. Сказалось нервное истощение, бессонная ночь и остатки алкоголя. Она уснула прямо на старом продавленном диване, поджав ноги и положив ладошку под щёку, как делала в детстве.
Алексей же не спал. Дремал урывками, чутко, как дикий зверь.
Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, далеко на горизонте, поднялось лёгкое облачко пыли. Обычный человек не обратил бы внимания, но Алексей вырос в этих краях и знал: трактора здесь не ходят уже лет пять. Да и ветра не было. Он схватил видавший виды армейский бинокль, валявшийся в сумке, и припал к мутному стеклу.
По дороге, тяжело переваливаясь на колдобинах, полз огромный чёрный джип. За ним, как привязанные, держались две легковушки. Сомнений не было: это не случайные грибники и не рыбаки. Это шли по его душу. Вычислили. Нашли.
— Вставай! — парень рывком сдёрнул плед и грубо встряхнул Надю за плечо. — Подъём, живо! У нас гости!
Надя, ещё не отошедшая ото сна, захлопала ресницами.
— Какие гости? Ты чего? — промямлила она, садясь на диване и пытаясь сфокусировать взгляд. — Который час? Мы едем в город?
— В город тебе теперь только сниться будет, — отрезал Алексей, запихивая в дорожную сумку консервы, хлеб и патроны. — За нами приехали. Если не хочешь закончить свои дни в ближайшей канаве, делай, что говорю, и молчи. Рот откроешь — свяжу. Поняла?
Окончательно проснувшись и увидев его побелевшее от напряжения лицо, Надя поняла: дело серьёзное. Спорить она не стала. Она кубарем скатилась с дивана и покорно побежала за Алексеем к машине. Он уже заводил мотор, нетерпеливо газуя.
— Лезь на заднее и пригнись! — скомандовал он.
Машина рванула с места, вылетела за околицу и резко свернула влево, прямо в густой подлесок. Ветки хлестали по кузову, днище скрежетало о камни. Надя, лёжа на заднем сиденье, вжималась в пакеты и молилась про себя.«Господи, пронеси… Господи, помоги… Господи, спаси и сохрани…».
Машина продиралась сквозь бурелом, как тяжёлый танк. Алексей, стиснув зубы, крутил баранку, объезжая толстые стволы, переезжая через трухлявые пни. Он вёл машину в самое сердце тайги, по старой лесовозной колее, заросшей молодым березняком.
— Останови на минутку, — прошептала вдруг Надя, приподняв голову. — Мне кажется, я сейчас сознание потеряю от тряски.
— Потеряешь — хуже будет. Терпи.
Они выехали на небольшой пригорок, откуда сквозь поредевшие деревья открывался вид на деревню. Алексей сбросил газ и кивнул в сторону окна:
— Смотри. Только тихо. Это твои потенциальные убийцы.
Надя осторожно выглянула. То, что она увидела, заставило её похолодеть. К бабушкиному дому, поднимая клубы пыли, уже подъезжали три машины. Из джипа выскочили четверо крепких мужчин в кожаных куртках. Один из них держал в руках что-то, похожее на короткий автомат.
— Всё, спекся дом, — с горечью прошептал Алексей. — Теперь наш единственный шанс — уходить в тайгу. Там есть старая охотничья избушка-зимовье, о ней только я и батя знаем. Машину бросим, она нас демаскирует. Пешком пойдём.
— В какую тайгу?! — взвилась было Надя, но Алексей зыркнул на неё так, что она тут же осеклась. — Пешком?! Я в этих туфлях по лесу ходить не умею! Я городская! Я в школе в походы не ходила, меня мама освобождала от физкультуры! У меня аллергия на комаров и, кажется, на тайгу, в принципе!
— Ничего, — он скривил губы в невесёлой усмешке. — Будешь первооткрывателем. Всё, вылезай. Приехали.
Он загнал машину в густой еловый подлесок, набросал сверху лапника для маскировки, взвалил на плечи тяжёлый рюкзак и, не оглядываясь на Надю, двинулся в чащу.
Первые полчаса пути стали для Надежды сущим адом. Её изящные туфельки на тонкой подошве скользили по влажному мху, цеплялись за корни, разъезжались на глинистой почве. Она пыхтела, стонала, тихонько подвывала, но изо всех сил старалась не отставать — фигуры в чёрных куртках всё ещё стояли перед глазами.
— Слушай, командир, — не выдержала она, переводя дух у поваленного дерева, — а нельзя ли как-нибудь… ну, помедленнее? У меня ноги уже стёрты в кровь.
— Можно, — согласился он, даже не замедляя шага. — Остановимся здесь на ночлег. Прямо на этой полянке. Только учти: тут змей — как грязи. Гадюки. Слышишь? Одна укусит — и до утра не доживёшь. В зимовье печка есть, крыша над головой. А тут — сама понимаешь.
Упоминание гадюк подействовало магически. Надя, охая и ахая, поднялась и, превозмогая боль в стёртых пятках, заковыляла дальше.
Они шли часа четыре. Лес становился всё темнее и глуше. Огромные мохнатые ели смыкали свои лапы над головой, создавая вечные сумерки. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахом грибов, прели и смолы. Надя уже не чувствовала ног. Все её мысли свелись к одной: «Только бы не упасть. Только бы не закричать. Только бы дойти»…