Жизнь Евгении Калугиной всегда казалась ей чем-то незыблемым и продуманным до мельчайших деталей: привычная работа, обустроенный дом, муж, банки с соленьями, заготовленные на зиму. Она и представить не могла, что в один миг всё это рухнет, не готовилась к удару, наивно веря, что их с Григорием союз способен пережить любые бури. Однако тем вечером, когда муж вернулся с работы неожиданно рано и с порога объявил о желании развестись, мир Евгении дал трещину, рассыпаясь на осколки. Слова Григория разорвали привычную тишину, словно ослепительная вспышка, волна от которой мгновенно смела всё то, ради чего она жила последние девять лет.
— Что ты сказал? — спросила она ледяным тоном, сверля мужа тяжёлым, немигающим взглядом.
— Женя, только давай без истерик, — попытался уйти от прямого ответа Григорий, отводя взгляд и привычным жестом потирая переносицу. Этот жест Евгения раньше считала верхом мужественности и даже какой-то мудрости, но теперь Григорий вдруг показался ей жалким провинившимся котом, а вовсе не защитником семьи и вековой опорой. — И не делай вид, будто для тебя задача сохранить наш брак — дело всей твоей жизни. Мы уже три года живём не как супруги, а как соседи по лестничной клетке: каждый сам по себе.
— Моей жизни? — переспросила она с ледяной усмешкой, не веря своим ушам. — Моей, значит, даже не нашей? А как же все эти годы, которые мы провели вместе? Как же та твоя любимая клетчатая рубашка, которую ты до дыр занашивал, а я, как дура, штопала её по ночам, потому что ты говорил, что именно в ней душа?
— Женя, это всё ты себе надумала, — отмахнулся муж, раздражённо дёрнув плечом. — Я не считаю, что это было так важно. Послушай, так бывает. Люди живут вместе, а потом расходятся. Я полюбил другую. Что мне теперь прикажешь делать? Или ты предлагаешь жить дальше и притворяться, что ничего не случилось? Я тебя уважаю, поэтому решил сказать тебе честно, а не ломать комедию под названием «супружеская измена».
— Полюбил другую, — эхом отозвалась Евгения, и в голосе её прозвучала глухая усталость. Её взгляд скользнул по бестолковой мухе, что упорно билась в стекло, и задержался на ней. Она подошла к окну, распахнула створку и выпустила насекомое на волю, словно совершая символический жест отпускания. — И кто же эта счастливица? Только не говори, что Соня из бухгалтерии, которая тебе вечно писала о каких-то рабочих вопросах, пока я готовила ужин. Она замолчала и вгляделась в лицо мужа, считывая подтверждение. — По глазам твоим вижу. Конечно, как же ты мог пройти мимо? Ноги от ушей, зато мозгов — ровно столько же, сколько у той мухи, что билась в стекло.
— Не смей её оскорблять! — взвился Григорий, и голос его сорвался на неприятный фальцет. — София, в отличие от тебя, живой человек, а не робот-домохозяйка с вечно поджатыми губами. Да, у неё отличные ноги, ты права. Зато она хотя бы следит за собой, а не обрастает жиром и не твердит только о своих заготовках.
«Живой, — подумала про себя Евгения, — значит, я — биоробот, запрограммированный на чистые носки и борщи?» Она не стала озвучивать эту мысль, лишь перевела взгляд на мужа.
— Забавно, что ты решил сказать мне об этом только сейчас, — произнесла она вслух с глухой усталостью. — Ты предпочёл выжидать и не поднимать вопрос раньше, когда я уже давно перестала тебя устраивать. Трудно было поговорить? Или ты надеялся, что всё само решится, что я уйду первой, а пока тебе просто было удобно?
Григорий промолчал, лишь нервно потирая переносицу.
Евгения ещё несколько секунд сверлила его взглядом, чувствуя, как внутри с тихим, почти музыкальным звоном что-то обрывается и проваливается в холодную бездну безразличия и пустоты.
Женщина вышла из комнаты, оставив мужа одного, и направилась на кухню. Почти автоматически открыв холодильник, она упёрлась взглядом в банку с маринованными огурцами, которую Григорий так любил. В мутном рассоле плавали пучки укропа, сиротливая долька чеснока — и ни единого огурца. Все до последнего он выловил и съел, даже не оставив ей ничего.
— И ведь ни одного не оставил, гад, — с отстранённым, почти философским спокойствием подумала она, снимая банку с полки. — Ещё бы, он ведь так их любит. Моя гордость, мой фирменный рецепт. Как он там говорил? Лучшие огурцы во Вселенной. А теперь, видите ли, в этой банке плавает вся наша когда-то счастливая жизнь. И ничего не осталось, кроме укропа. Только о заготовках я думаю... Да уж, конечно. О тебе, дурак, я думала всё это время, чтобы ты вкусно ел, хрустел этими огурчиками, радовался, что жена о тебе заботится. Что ж, может, Гриша, ты и прав. И лучше бы я себе мышцы качала, а не банки закручивала.
Они развелись через месяц. Григорий, как «честный человек», оставил бывшей жене ипотечную квартиру, явно не собираясь помогать с платежами, на которые зарплаты Евгении едва бы хватало. Зато этот герой-любовник забрал себе всё остальное: уютную дачу на озере, престижный внедорожник, гараж и, что было особенно обидно, новенький кухонный комбайн, который сам же и подарил Евгении на день рождения. Его он унёс вместе с техникой и большей частью мебели, честно купленной на его деньги. По сути, он оставил Евгению ни с чем, искренне считая, что совместная, пусть и не до конца выплаченная квартира, с лихвой окупит все её душевные муки.
Евгения осталась одна в стерильно чистой двушке с пустым холодильником. На него Григорий не позарился — слишком уж старый и громоздкий. И с полным отсутствием понимания, как жить дальше. Ей было тридцать восемь, и она чувствовала себя не просто несчастной женщиной, которую променяли на более молодую и красивую, а самым настоящим бракованным экземпляром, бесперспективной, морально и физически отработанной. Конечно, было обидно. Спасибо, хоть на улицу не выставил. Она-то думала, что их брак — это крепость, пусть и не всегда тёплая, с часто подтекающей крышей, но всё же крепость. А Григорий, оказывается, видел всё как пустое и удобное сожительство, и ничего не говорил, пока не стало слишком поздно. А ведь когда-то клялся... да и о каких клятвах вообще могла идти речь, когда на горизонте замаячили длинные бухгалтерские ноги, холёное личико и наивная улыбка «живой» Сонечки?
Когда Григорий Калугин переехал к Софии, он сразу ощутил себя помолодевшим на добрых двадцать лет. С его плеч словно свалилась бетонная плита — дышать стало легко и свободно. Девять лет брака, в последнее время давившие на него непомерным грузом, испарились, как утренняя лужа на раскалённом асфальте. София казалась ему сотканной из тысячи цветочных ароматов, кружева птичьих трелей и весеннего воздуха. Она часто смеялась, нежно поглаживала своего возлюбленного по голове и не умела готовить ничего, кроме кофе. Но Григорию это казалось верхом прогрессивности, невероятно милым и трогательным.
«Никакой у Женьки этой тоски, — думал он, посмеиваясь над прошлой жизнью. — Нет этих вечных: “Купи перцы горошком. Только не мелкие магазинные, а покрупнее, узбекские, в киоске на рынке”. “Давай подложу тебе сметанки, чтобы пожирнее было”. Одна готовка на уме. И сама не поняла, как обабилась вконец. Будто мужику только борщи да эти солёные огурцы и нужны. Эх, а ведь когда-то она тоже была такой трогательной, нежной. И куда всё делось? Неужели все женщины рано или поздно превращаются в помешанную на быте квашню? Нет, Соня совсем другая. Она от одного вида кастрюль в тоску впадает. Это и хорошо. Пусть лучше за собой следит, меня радует. А я не поскуплюсь. И на кой чёрт я этот комбайн у Женьки забрал? Всё равно он мне не нужен. Да София даже не разберётся, какие кнопки нажимать. Женьке бы больше пользы было. Нет, это мой маленький протест против её кулинарного гнёта. Поужинать я и в ресторане могу спокойно. Заодно и всем похвастаюсь красивой подругой. А огурцов захочется — в магазине их полно на любой вкус».
— Милый, я суши заказала, — пропела София, отвлекая Григория от размышлений о бывшей жене. — Или ты хотел борщ?
— Нет! — чуть не подскочил он, как ужаленный, при мысли о поджатых губах Евгении, когда она ставила перед ним щедрую порцию супа с пампушечками и чесночком. Почему-то этот образ внезапно показался ему сценой из мрачного фильма ужасов. — Обожаю суши.
Пока София принимала у курьера неожиданно быстро возникший на пороге заказ, Григорий с наслаждением разглядывал её стройную спину, шикарную волну тёмно-русых волос, стекающую до самой поясницы, и довольно улыбался, радуясь, что больше не придётся выслушивать критику бывшей жены по поводу разбросанных где попало носков.
Его новая жизнь потекла бурной горной речкой, и сквозь звон бокалов с шампанским, без которого новое семейство не мыслило вечеров, пробивалась романтика, щедро приправленная дорогими букетами и элитным шоколадом. Всё, как Григорий когда-то рисовал в своих мечтах.
— Красота, — выдыхал он, глядя на Сонины стройные ноги и разбросанные по всей квартире блестящие обёртки от шоколадок.
Вся эта глянцевая идиллия, больше похожая на разворот модного женского журнала, продлилась ровно до того момента, пока Григорий Калугин не понял, что в доме закончилась туалетная бумага, стиральный порошок, чистые носки и деньги. София тратила его довольно немаленькую зарплату с аппетитом удава. Девица, ласково щебеча, покупала десятую пару туфель и искренне удивлялась, почему на карте вдруг не хватает средств.
— Сонечка, может, тебе стоит... — начал было Григорий, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть беспечную возлюбленную, которая уже хищно сжимала в руках коробку с понравившимися туфельками.
— Что? — хлопнула ресницами девушка с наивным видом. — Что такое, котик? Тебе правда нравятся эти туфли? У меня ведь точно такие есть. На той неделе покупала, ты ещё дома в них ходил.
— Соня, зачем тебе ещё одни? — робко улыбнулся мужчина, надеясь взывать к голосу разума подруги.
— Ты что? — вскинулась девушка, как разъярённая кошка. — Это же совершенно другие! Ты разве не видишь? Тут, смотри, какая кожа. Это страус, а те были из змеи.
— Страус... — буркнул Григорий, вытаскивая из бумажника стопку купюр. Похоже, он платит не за туфли, а за крыло от «Боинга». Как вообще пара туфель может стоить таких денег?
— Ну не злись, — чмокнула мужчину в нос София, ловко выхватывая из его рук деньги и небрежно протягивая их продавщице. — Ты же у меня такой умный, заработаешь ещё. Это же просто бумажки.
София говорила и говорила, радостно размахивая пакетом с обновкой. Дома, глядя на порхающую в воздушном сарафане Соню, на очередную смятую обёртку от шоколадки, брошенную на столик в гостиной, на небрежно кинутые в углу туфли, на уведомления из интернет-банка об очередном платеже по кредитке, он с тоской вспоминал, как Евгения умудрялась на его, в общем-то, не астрономическую зарплату начальника отдела продаж кормить их обоих, оплачивать коммуналку, ипотеку и ещё умудрялась покупать ему в подарок дорогие запонки. Подарки, как и часть ипотечного платежа, женщина всегда оплачивала из своих денег, хотя её зарплата мастера в небольшом консервном цеху явно не тянула на такие траты.
— Чтобы все видели, какой ты у меня заботливый, — улыбалась бывшая жена, защёлкивая застёжки на манжетах его рубашки.
Григорий никогда не вникал в её бухгалтерию. Ему казалось, что деньги просто есть всегда, чуть ли не с неба падают. Ведь в их семье зарабатывали оба, и он — львиную долю этих средств. А Евгения — просто жадная зануда, которая вечно ноет о необходимости экономить и разумнее расходовать деньги. Как же Григория бесило, когда она возвращалась из супермаркета, хвастая, что удалось купить пару банок итальянского соуса по цене одной.
А вот теперь мужчина начал подозревать, что тем самым небом, с которого падало их прежнее благополучие, была как раз Евгения, а вовсе не его банковский счёт. И пусть диплома экономиста у бывшей супруги не было, она с лёгкостью затыкала за пояс дипломированную Сонечку, которая, как оказалось, считать умела только свои собственные деньги, а Григориевы воспринимала как неиссякаемый источник для своих прихотей.
За несколько месяцев жизни с новой пассией Григорий понял, что чистые вещи сами по себе в шкафу не появляются, что раковина на кухне, душевая кабина и унитаз не обладают волшебной функцией самоочистки.
— Господи, да как она вообще тут живёт? — с неприязнью смотрел он на корзину с грязным бельём. — Она же женщина. Мне казалось, что у всех женщин по умолчанию есть функция поддержания чистоты. Соня только своё лицо полирует как следует, а в доме полный бардак. Неужели она этого не замечает? Женька бы меня на смех подняла, увидев с пылесосом или тряпкой. Докатился. Прихожу с работы, вместо того чтобы расслабиться, обняться с любимой, приходится собирать с пола этот мусор, расчищать себе диван.
— Ты не могла бы хоть иногда убирать за собой? — не выдержал он однажды, споткнувшись о коробку из-под пиццы.
— Гриш, ну не будь занудой, — надула губки София. — Я только маникюр сделала, вдруг испорчу. Сам же хочешь, чтобы я была красивой. Подумаешь, коробка! Возьми и убери, мне не мешает. И вообще, можно вызвать клининг — делов-то.
— На какие шиши? — хотелось заорать Григорию, но он промолчал, чувствуя, как его челюсти сжимаются в непривычном, но до боли знакомом спазме. Кажется, его собственные губы начали поджиматься не хуже, чем у Евгении.
А Евгения сидела на кухне и тупо смотрела на пустую банку из-под огурцов.
— Банка есть, огурцов нет, мужа нет, денег тоже нет, — резюмировала она.
Денег действительно не было. После развода женщина с ужасом поняла, что её зарплаты в цеху категорически не хватает на выплату ипотеки, повседневные расходы и поддержание мало-мальски приличной жизни. Конечно, её привычка экономить сыграла на руку. Кое-как сводить концы с концами всё же получалось, но женщина понимала, что так жить нельзя. Ей хотелось радоваться каждому дню, а не считать копейки, молясь, чтобы компания, в которой она работала, не обанкротилась, а всех работников не выгнали бы на улицу. Увы, подобная перспектива была отнюдь не призрачной, а искать сейчас новую работу было страшно. Уверенность Евгении в себе после развода сильно просела, да и рынок вакансий не особо пестрел выгодными предложениями.
И тогда Евгения, всегда бывшая прагматиком и занудой, принялась искать выход. Пришлось запереть все свои страхи на здоровенную щеколду силы воли, дав волю фантазии, которая обычно отсиживалась в сторонке. На мысль начать своё собственное, пусть и небольшое дело, её натолкнуло одно увиденное в сети видео. В нём эффектная женщина в накрахмаленном фартуке с безупречной укладкой самозабвенно рассказывала, как умение печь кексы спасло её семью от разорения. Пара миллионов подписчиков, тысячи восторженных откликов и глянцевые картинки с умопомрачительно красивой выпечкой будоражили воображение. Калугина живо представила себя на месте этой интернет-красотки.
ПРОДОЛЖЕНИЕ :