Но его пьянство, его слепое доверие к словам матери, его нежелание хоть на секунду задуматься о том, что она, возможно, говорит правду, — всё это убивало её любовь день за днём.
И однажды, после очередного дикого скандала, когда Юрий в ярости разбил любимую фарфоровую статуэтку, подаренную Марии ещё покойной матерью, её терпение лопнуло окончательно.
— Всё, Юра, — произнесла она бесцветным, совершенно спокойным голосом. — Так больше продолжаться не может. Давай поживём раздельно. Ты пока переедешь к матери. Нам обоим нужно остыть и подумать.
Юрий, ещё тяжело дыша, с удивлением уставился на неё. Он явно не ожидал, что тихая Мария способна на такое решительное решение. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Мария подняла ладонь, останавливая его.
— Не спорь, — отрезала она. — Я устала. Я больше не могу. Ты не веришь мне, ты веришь своей матери. Вот и живи с ней. А я побуду одна.
Юрий тот же вечер собрал сумку с вещами, молча оделся и вышел, громко хлопнув дверью. Мария осталась одна в огромной, роскошной четырёхкомнатной квартире, купленной с таким трудом и такой любовью.
В первые дни после его ухода Мария просто отсыпалась. Работа, к счастью, дала ей небольшую передышку — начальник подписал недельный отпуск за свой счёт, видя, в каком она состоянии. Она бродила по пустой квартире, машинально включала телевизор, но не вслушивалась в болтовню ведущих, пила чай на кухне, глядя в одну точку. Вечерами, когда за окнами сгущалась мгла, тишина становилась особенно нестерпимой. Тогда Мария начинала вспоминать.
Мария вспоминала, как познакомилась с Юрием. Ей было двадцать лет, она только окончила институт, пришла устраиваться на свою первую работу в небольшую фирму. А Юрий, тогда уже двадцатипятилетний, приезжал в ту же фирму по делам своей будущей компании — договариваться о перевозках.
Он вошёл в офис и у Марии сразу перехватило дыхание. Он тоже замер, увидев её. Позже признался: «Подумал, что ангела встретил». Ухаживал красиво, настойчиво, но без наглости, а через год поженились.Мама Марии очень радовалась за дочь, а Эмма Леонидовна с самого начала поглядывала на невестку с неким холодным прищуром, словно оценивала: достойна ли эта девушка её ненаглядного Юрочки. Но Мария тогда не придала этому значения — молодая, влюблённая, счастливая.
Вспоминала, как искали квартиру. Как продали её маленькую родительскую двушку, доставшуюся после внезапной смерти матери — та сгорела от скоротечной болезни, когда Марии было двадцать шесть. Эти деньги стали основой для первого взноса.
Юрий добавил свои сбережения и наследство от покойного отца — инженера из оборонного КБ. Эмма Леонидовна тогда возмущалась: «Зачем вам такие хоромы? Слишком дорого!» Но Юра настоял. «Мы будем жить в своём доме, и никакая ипотека нам не страшна», — говорил он, обнимая Марию за плечи. Кредит, правда, всё же взяли — небольшую сумму на пять лет, и давно уже выплатили. Теперь эта шикарная четырёхкомнатная квартира в новом элитном доме сияла холодным, безучастным светом дорогих люстр.
Мария медленно ходила по комнатам. Просторная гостиная, кабинет, где она иногда работала дома. Их общая спальня и наконец, четвёртая комната, которая уже пять лет стояла закрытой на ключ.
Мария остановилась перед этой дверью. Обычная белая дверь. Она нерешительно подняла руку, провела пальцами по холодной металлической скважине замка. Ключ лежал в дальней шкатулке, на самой верхней полке платяного шкафа. Она давно не доставала его.
Пять лет. Целых пять лет этой комнаты словно не существовало в их доме. Когда-то, сразу после того как въехали в квартиру, они с Юрием затеяли в этой комнате ремонт с особым трепетом. Поклеили светлые, нежно-голубые обои с облачками, купили маленькую деревянную кроватку с резными спинками, повесили крутящийся мобиль с весёлыми зверюшками. В углу стоял комод для пелёнок и распашонок, на окне — белые кружевные занавески.
Они готовились стать родителями. Мечтали, как будут качать малыша по ночам, как услышат первый смех, как поведут за ручку в первый класс. Но проходил месяц за месяцем, а тест на беременность неизменно показывал одну полоску.
Обследования, анализы, консультации у лучших врачей — всё это растянулось на мучительные полтора года. И наконец, вердикт: Мария не может иметь детей. Бесплодие. Приговор, после которого её жизнь раскололась на «до» и «после».
Она помнила тот день в мельчайших подробностях: дождь за окном, равнодушный голос врача, объясняющего какие-то прочие медицинские термины. Мария вышла на улицу и стояла под дождём, не чувствуя ни холода, ни слёз, которые текли по щекам.
Юрий нашёл её на скамейке, прижал к себе и сказал: «Мы справимся. Я тебя люблю не за это. Если надо — усыновим. Или суррогатное материнство. Вариантов море». И они решили, что комната пока подождёт. Но ждать было слишком больно.
Каждый раз, проходя мимо приоткрытой двери в детскую, Мария чувствовала, как острая игла вонзается в сердце. В конце концов Юрий, видя её мучения, молча купил замок, врезал его в дверь и повернул ключ. «Пока не будем туда заходить, Машуль. Придёт время — откроем». И время тянулось долгих семь лет.
Теперь Мария стояла перед этой дверью и думала: а придёт ли это время? Или их общая жизнь с Юрием навсегда захлопнулась так же, как эта комната? Она тяжело вздохнула и отошла прочь. Не сейчас. Слишком много боли.
А в это же самое время, на другом конце города, в уютной, обставленной дорогой мебелью двухкомнатной квартире, Эмма Леонидовна торжествовала.
Она сидела в мягком кресле, закинув ногу на ногу, и наблюдала за тем, как её сын, осунувшийся и подавленный, бездумно размешивает ложечкой остывший чай. Эмма Леонидовна была красивой женщиной, даже в свои шестьдесят четыре года. Стройная, подтянутая, с благородной сединой в тщательно уложенных волосах, с острым, живым взглядом красивых карих глаз. Вдова уважаемого человека, инженера оборонного КБ, она привыкла чувствовать себя хозяйкой положения. И сейчас она чувствовала себя именно хозяйкой.
— Вот и славно, Юрочка, — проворковала она ласковым голосом, — вот и славно. Правильно решил, что от этой… от Марии ушёл. Я тебе всегда говорила: она тебе не пара. Слишком уж вертихвостка деловая.
— Мама, — поморщился Юрий, — она не вертихвостка. Она хорошая. Просто я не понимаю, что с нами случилось.
— А я понимаю! — Эмма Леонидовна подалась вперёд. — Ты посмотри правде в глаза, сынок. Цветы, подарки, тайные звонки — какие ещё доказательства тебе нужны? У неё любовник. Крутит шашни, пока ты вкалываешь на своих перевозках. Может, ещё когда в командировки ездит, так у неё в каждом городе по ухажёру.
— Не говори так! — Юрий стукнул ложечкой по столу. — Я не знаю! Может, и правда ошибка…
— Ошибка?! — Эмма Леонидовна театрально всплеснула руками. — Юра, очнись! Ты наивный, как дитя! Ошибка — это когда один раз случайно перепутали. А тут система! Си-сте-ма! Она тебя за ду..ака держит, а ты ей веришь! Сколько раз я приезжала к вам в гости, когда её, деловой такой, дома не было? Ты сидел один, как сыч. А она где была? На работе? Ну-ну.
Юрий молчал. В его голове и так всё перемешалось. Материнские слова падали на благодатную почву. Обида, ревность, уязвлённое самолюбие — всё это кипело в его душе.
Эмма Леонидовна, видя его колебания, решила нанести решающий удар. Она придвинулась ещё ближе и заговорила тихим, вкрадчивым шёпотом:
— А квартира-то какая, Юрочка. Квартира! Четыре комнаты, хоромы. Для кого вы её покупали? Двоим-то зачем такие хоромы? Деток-то у вас нет.
Это был старый, больной разговор. Юрий вздохнул.
— Мам, мы говорили уже об этом. Маша не может иметь детей. Мы планировали… мы хотели усыновить малыша. Или суррогатную мать найти. Варианты есть.
Эмма Леонидовна отшатнулась с таким выражением лица, словно ей под нос поднесли дохлую рыбу.
— Что?! — Голос её сорвался на визг. — Усыновить?! Чужого ребёнка воспитывать?! Ты с ума сошёл! Ты — здоровый, крепкий мужик! Ты вполне можешь зачать ребёнка нормальным, естественным способом! А из-за Марии, которая ни родить не может, ни верность сохранить, ты должен согласиться на чужого? На приёмыша?!
Юрий вскинулся было возразить, но мать не дала ему и рта раскрыть. Она уже завелась, её понесло, как бурную реку в половодье.
— С кем ты собрался ребёнка растить, а?! С кем?! Она с любовником развлекается, подарки принимает, а ты, д..рак, будешь сидеть с приёмным младенцем и сопли ему подтирать, пока твоя жена неизвестно где прохлаждается! Одумайся, Юрий! О-ду-май-ся! Ты достоин большего! Ты достоин хорошей, порядочной женщины, которая родит тебе собственных детей!
Юрий сидел, низко опустив голову. Он не мог сказать матери, что всё ещё любит Марию. Что каждый вечер, лёжа в одиночестве в своей комнате, он тоскует по запаху её волос, по её ласковому голосу, по её нежным рукам. Что ему плевать на эту детскую, плевать на наследников — он просто хочет, чтобы она была рядом.
Но в то же время… в то же время подозрения, посеянные матерью, словно сорняки, разрослись в его душе, опутали сердце своими цепкими корнями. А вдруг мать права? А вдруг все эти доказательства — не случайность? Что тогда? Как жить с предательством?
А Эмма Леонидовна, наблюдая за его душевными муками, мысленно потирала руки. Она уже видела впереди светлое будущее. У неё на примете имелась одна замечательная девушка — Аллочка Куркова, внучка её давней и близкой подруги Юлии Эдуардовны. Молодая, свежая, двадцать пять лет, кровь с молоком. И главное — детородный возраст.
Юлия Эдуардовна, с которой они дружили семьями ещё с тех пор, как покойные мужья работали в одном оборонном КБ, сама намекала: «Хорошо бы наших деток познакомить, породниться». Правда, сын Юлии Эдуардовны и его жена погибли в автомобильной катастрофе много лет назад, и Аллу воспитывала бабушка одна. Но девочка выросла видная, лицом приятная, и, как говорила Юлия Эдуардовна, хозяйственная. Чем не партия для Юрочки? Только бы он избавился от этой своей бесплодной, спесивой Марии.
— Ты подумай, сынок, над моими словами, — уже мягче закончила Эмма Леонидовна, вставая и собирая со стола чашки. — Я тебе плохого не посоветую. Я — мать. Я жизнь прожила и людей насквозь вижу. Твоя Мария тебя недостойна. Она тебя погубит. А ты ещё молодой, вся жизнь впереди. И женщину найдёшь хорошую, и деток нарожаешь. И квартира ваша тогда не пустовать будет.
Юрий поднялся из-за стола. Его лицо было серым, словно из него выкачали всю кровь.
— Я пойду, мам. Голова что-то разболелась.
— Иди, родной, иди. Отдохни. Завтра на работу? Вот и славно. Работа отвлекает.
Той ночью Юрий Аксаков долго не мог заснуть. А когда наконец провалился в тяжёлое забытьё, ему приснилась странная картина: он открывает входную дверь, видит красивую женщину со светлыми волосами, и где-то рядом звенит детский голосок: «Мама!». Но лица этой женщины он разглядеть не мог — оно было словно подёрнуто туманной дымкой.
А Мария в это же самое время сидела в опустевшей гостиной. Она держала в руках кружку с остывшим чаем и думала о том, что жизнь её превратилась в какой-то абсурдный, безжалостный спектакль, где ей отведена роль без вины виноватой. Слёзы тихо катились по её щекам, капали в чай, но она не замечала. Ей было холодно и одиноко, как никогда в жизни.
*****
Время шло, а ничего не менялось. Вернее, менялось, но только к худшему.
Юрий уже вторую неделю жил у матери, в своей старой комнате, где каждая мелочь напоминала о давно ушедшем прошлом. Всё здесь было родным, привычным, но почему-то душило. Словно стены сжимались вокруг него, не давая дышать.
Эмма Леонидовна, напротив, чувствовала себя в родной стихии. Она окружила сына такой плотной заботой, что Юрий иногда ощущал себя не взрослым тридцатипятилетним мужчиной, а нашкодившим школьником, которого посадили под домашний арест.
Каждое утро мать готовила ему пышные сырники со сметаной, варила крепкий кофе, гладила рубашки так, что ни единой складочки. По вечерам пекла его любимый вишнёвый пирог и вела долгие, душевные беседы. Вернее, говорила в основном она, а Юрий слушал.
— Ты пойми, сынок, — говорила она тихим, вкрадчивым голосом, помешивая ложечкой чай в изящной фарфоровой чашке, — я тебе только добра желаю. Я жизнь прожила, я знаю, что такое женская хитрость. Твоя Мария — она кто? Деловая, резкая, вечно на работе. А жена должна быть хранительницей очага. Жена должна мужа встречать с горячим ужином, а не пропадать в своих командировках неизвестно с кем.
— Мам, ну сколько можно? — устало отзывался Юрий, потирая переносицу. — Ты каждый вечер одно и то же заводишь.
— А я буду заводить, пока ты не одумаешься! — повышала голос Эмма Леонидовна, но тут же спохватывалась и снова переходила на ласковый шёпот. — Ты посмотри на ситуацию трезвым взглядом. Цветы эти, подарки, звонки тайные — ну не бывает таких совпадений. Не-бы-ва-ет. Она тебя обманывает, а ты, как слепой котёнок, всё ещё сомневаешься. Разводиться тебе надо, Юра. Разводиться, пока не поздно.
Слово «развод» впервые прозвучало в маминой гостиной именно тогда, тихим ноябрьским вечером, когда за окном моросил противный, холодный дождь. Юрий вздрогнул. Развод. Десять лет брака — и развод? Он не мог представить свою жизнь без Маши. Но мать продолжала капать на мозги, как вода капает на камень — медленно, но неотвратимо.
— Ты ещё молодой мужчина, в самом соку, — говорила она, гладя его по голове, словно маленького. — У тебя свой бизнес, у тебя хорошая квартира, ты видный, красивый. Да за тобой любая нормальная женщина пойдёт! А Мария… что Мария? Бесплодная, да ещё и гулящая. Зачем она тебе?
— Мама, не смей так говорить о ней! — вспыхивал Юрий. — Она не гулящая. И бесплодие — это не её вина. Это беда наша общая.
— Ах, общая? — Эмма Леонидовна поджимала губы. — Ну-ну. А кто из вас двоих здоров? Ты или она? То-то же. Ты можешь иметь детей, а она не может. И вместо того чтобы дать тебе свободу, она держит тебя мёртвой хваткой. Ещё и усыновить предлагает! Чужого ребёнка! Вдумайся, сынок! Ты будешь растить чужого ребёнка, а твоя жена в это время будет с любовниками развлекаться.
И так день за днём, вечер за вечером. Эмма Леонидовна была опытным манипулятором. Она знала, на какие кнопки нажимать. Знала, что сын у неё мягкий, доверчивый, что он привык полагаться на её мнение. После смерти отца, когда Юре было пятнадцать, мать стала для него единственной опорой. И теперь, спустя двадцать лет, она умело пользовалась сыновьим чувством благодарности.