Прошёл ещё месяц. Юрий похудел, осунулся, под глазами залегли чёрные круги. Он почти не спал. По ночам ворочался с боку на бок и думал, думал, думал. В голове была сплошная каша. С одной стороны, он любил Машу. Любил так, как не любил ни одну женщину. Помнил её смех, её мягкие руки, её светлые глаза. Помнил, как они вместе выбирали обои для гостиной, как спорили до хрипоты о цвете штор, как мирились потом, обнявшись на кухне. Помнил, как она плакала, когда узнала о своём бесплодии, и как он клялся, что никогда её не бросит.
Но с другой стороны… с другой стороны, мать была права. Факты — упрямая вещь. Букеты, ожерелье, конфеты, звонки с молчанием в трубке. Не могло всё это быть случайностью. И Маша, вместо того чтобы объяснить, понять его боль, просто выставила его из дома. «Поживём раздельно». Легко сказала. А он, дурак, ушёл. А теперь сидел у матери и слушал, как она пилит его, словно ржавая пила сырое бревно.
Однажды вечером, после особенно тяжёлого рабочего дня, когда три фуры с грузом застряли на таможне и пришлось разруливать ситуацию по телефону до хрипоты, Юрий вернулся домой к матери совершенно разбитый. Эмма Леонидовна, увидев его состояние, не стала донимать разговорами.
Она молча накрыла на стол, налила ему тарелку горячего борща, пододвинула свежий хлеб. И только когда Юрий поел и немного расслабился, она села напротив и заговорила — тихо, спокойно, глядя ему прямо в глаза.
— Юра, я долго думала, — начала она. — Я мать, я не могу спокойно смотреть, как ты мучаешься. Ты должен принять решение. Ты мужчина или кто? Сколько можно ждать? Она тебя выгнала из собственного дома. Она даже не звонит тебе. Ты ей не нужен, сынок. А нужен ей кто-то другой. Тот, кто дарит ей подарки и молчит в трубку.
Юрий молчал, уставившись в пустую тарелку. В груди что-то тяжело ворочалось.
— Ты должен развестись, — твёрдо произнесла Эмма Леонидовна, и каждое её слово падало, словно камень в глубокий колодец. — Развестись и начать новую жизнь. Пока ты молод, пока не поздно. А с квартирой что-нибудь придумаем. Поживёшь пока у меня, а там видно будет.
Юрий поднял на мать воспалённые глаза. В них стояла такая боль, такая тоска, что любая другая мать отступила бы, обняла бы сына, сказала бы: «Прости, я не права, иди мирись с женой». Но Эмма Леонидовна была не любая. Она увидела в глазах сына не боль, а слабость. И тут же нанесла последний удар.
— Я тут с Юлией Эдуардовной разговаривала, — как бы между прочим заметила она, подливая сыну чай. — Помнишь тётю Юлю? Мы с ней всю жизнь дружим, ещё с тех пор, как ваши отцы вместе в КБ работали. У неё внучка есть, Аллочка. Двадцать пять лет, молодая, красивая, хозяйственная. И главное — из хорошей семьи. Сирота, правда, родители погибли, когда она маленькая была, но Юлия Эдуардовна её воспитала прекрасно. Девочка без всяких этих закидонов, простая, добрая. Вот такая жена тебе нужна. А не эта твоя… карьеристка.
Юрий резко встал из-за стола.
— Мама, прекрати! — Его голос прозвучал глухо и страшно. — Я ещё женат вообще-то!
— Ну и что, что женат? — не смутилась Эмма Леонидовна. — Женат — не значит счастлив. Ты сам посмотри, на кого ты стал похож. Кожа да кости. Глаза красные. Ты пьёшь, Юра. Я же вижу, ты по вечерам к бутылке прикладываешься. Это она тебя до такого довела. Она! А ты за неё держишься.
Юрий ничего не ответил. Он развернулся и вышел из кухни, громко хлопнув дверью своей комнаты. Но слова матери уже проникли в самую глубину его души. Как ядовитые семена, они пустили там корни и начали прорастать.
А на следующий день случилось то, что должно было случиться.
Юрий с утра поехал в свою квартиру. Он долго стоял перед знакомой дверью, не решаясь нажать на звонок. Наконец он собрался с духом и позвонил.
Мария открыла почти сразу. Увидев мужа, она побледнела и отступила на шаг. В её прекрасных серых глазах промелькнула короткая искра надежды — но тут же погасла, стоило ей взглянуть на его мрачное, решительное лицо.
— Проходи, — тихо сказала она и посторонилась.
Юрий прошёл в гостиную и остановился посреди комнаты. Всё здесь было по-прежнему: тот же мягкий диван, тот же плазменный телевизор, те же фотографии в рамках на стене. Только воздух стал каким-то затхлым, нежилым. И на журнальном столике — засохший букет роз, который никто не удосужился выбросить. Те самые розы. С которых всё началось.
Мария встала у окна, скрестив руки на груди. Она молчала, ожидая, что скажет муж. А Юрий всё не мог начать. Слова, которые он репетировал всю дорогу, застряли в горле.
— Я устала, Юра, — вдруг сказала Мария глухим, безжизненным голосом. — Я очень устала. От скандалов, от твоего недоверия, от этих проклятых подарков. Ты так и не поверил мне. Ты поверил своей матери.
— А кому я должен верить?! — взорвался Юрий. — Факты, Маша! Факты против тебя! Цветы, записки, ожерелье это дурацкое! И звонки! Кто звонит тебе и молчит?!
— Я не знаю! — крикнула Мария, и её голос сорвался на крик. — Я тысячу раз тебе говорила: не знаю! Меня кто-то подставляет! Но ты не слышишь! Ты слышишь только свою мамочку, которая меня всегда ненавидела!
— Не смей про мать!
— А то что?! — Мария шагнула к нему, и в её глазах загорелся незнакомый, яростный огонь. — Что ты мне сделаешь? Ты уже всё сделал! Ты раздавил меня своим недоверием, ты превратил нашу жизнь в ад! Я ни в чём не виновата перед тобой, слышишь? Ни в чём!
Они стояли друг против друга — двое любящих людей, превратившихся в измученных, озлобленных врагов. Между ними лежала пропасть, которую сами же и вырыли.
Юрий тяжело дышал. В висках стучало. Он смотрел на Марию — на её бледное лицо, на дрожащие губы, на сжатые кулаки — и вдруг отчётливо понял: это конец. Точка невозврата пройдена. Они оба наговорили друг другу слишком много горьких слов. Слишком много боли скопилось за эти месяцы.
— Я предлагаю развод, — сказал он хрипло, и эти слова упали в тишину, словно надгробный камень.
Мария долго смотрела на него. Потом отвернулась к окну, за которым уныло качались голые ветки деревьев.
— Хорошо, — ответила она так тихо, что Юрий едва расслышал. — Я согласна.
И вот тут, в этот самый момент, Юрий почувствовал, как сердце его разорвалось пополам. Он ожидал слёз, криков, уговоров. Он, возможно, даже надеялся на них. Ему хотелось, чтобы Мария бросилась ему на шею, закричала: «Нет, не отпущу, не смей!». Но она просто согласилась. Спокойно, глухо, безнадёжно. И это спокойствие убило его вернее всяких слов.
— Вот и славно, — пробормотал он, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Вот и поговорили.
Он развернулся и пошёл к выходу. У самой двери остановился, словно ожидая чего-то. Но Мария не шевельнулась. Так и стояла у окна — прямая спина, гордо поднятая голова. Юрий вышел, тихо прикрыл за собой дверь. Слёзы жгли глаза, но он не позволял им пролиться. Мужчины не плачут. Так мать учила.
*****
Развод оформили быстро, без лишней волокиты. Детей у супругов не было, поэтому всё прошло через загс, без суда. Труднее всего оказалось делить имущество.
Юрий приехал на разговор о квартире вместе с матерью, и Мария сразу поняла: добра не жди. Эмма Леонидовна явилась в элегантном брючном костюме, с идеальной укладкой, с холодным, оценивающим взглядом. Она по-хозяйски прошла в гостиную, села в кресло и закинула ногу на ногу.
— Значит так, Мария Александровна, — начала она, не дав сыну и рта раскрыть. — Квартира эта куплена в браке, но основные средства внёс мой сын. Его сбережения, его наследство от отца. Ваша доля минимальна.
— Моя покойная мать оставила мне квартиру, которую мы продали, чтобы купить эту, — холодно возразила Мария. — Эти деньги тоже вложены.
— Ах, оставьте! — отмахнулась Эмма Леонидовна. — Что там была за квартира? Хрущёвка на окраине. Копейки.
— Не смейте так говорить о моей матери! — вспыхнула Мария.
Юрий сидел молча, глядя в стол. Ему было стыдно. Ему было невыносимо стыдно за этот торг, за мать, за себя. Но он не вмешивался. У него не было сил.
Эмма Леонидовна между тем выложила на стол кипу документов.
— Мы предлагаем разумный вариант, — заявила она. — Вы забираете мою двухкомнатную квартиру на Юго-Западной. А я переезжаю сюда, к сыну. Ипотека давно выплачена, квартира чистая, никаких обременений. Справедливый обмен.
Мария горько усмехнулась и перевела взгляд на Юрия. Он сидел, низко опустив голову. Его молчание сказало ей больше всяких слов.
— Хорошо, — неожиданно для самой себя произнесла Мария. — Забирайте квартиру. Мне всё равно. Мне ничего от вас не нужно.
Эмма Леонидовна удивлённо вскинула брови. Она ожидала битвы, а получила лёгкую победу. Впрочем, она быстро справилась с удивлением и расплылась в сладкой улыбке.
— Вот и умница, вот и правильно, — проворковала она. — Зачем нам скандалы? Разошлись цивилизованными людьми. Вы женщина молодая, ещё устроите свою жизнь.
Мария ничего не ответила. Она подписала все бумаги, не глядя, собрала свои вещи в несколько больших чемоданов и навсегда покинула квартиру, которая когда-то была её домом, её мечтой, её любовью.
Переезд в двухкомнатную квартиру свекрови стал для Марии настоящим испытанием. Квартира была чистая, светлая, но чужая до мозга костей. В каждой мелочи чувствовался дух Эммы Леонидовны: старомодные обои в цветочек, тяжёлые тёмные шторы, сервант с хрусталём, который ни разу не использовали по назначению. Чужие запахи, чужие вещи, чужая жизнь.
Мария сгрузила чемоданы посреди гостиной и долго стояла, не зная, с чего начать. Ей казалось, что она упала на самое дно. Работа, которая всегда была её спасением, теперь тяготила. Каждое утро она заставляла себя вставать с постели, одеваться, ехать в офис. Но прежнего огня в глазах не было.
И вдруг — неожиданное спасение. Компания, в которой трудилась Мария, предложила ей долгосрочный контракт в Китае. Пять лет работы в шанхайском филиале. Хорошая должность, высокая зарплата, полная смена обстановки. Мария ухватилась за это предложение, как утопающий хватается за соломинку.
— Я согласна, — сказала она начальнику, даже не дослушав деталей. — Когда выезжать?
Через две недели она уже сидела в самолёте, глядя в иллюминатор на удаляющуюся Москву. Город, в котором она родилась, выросла, вышла замуж и стала несчастной. Город, с которым её больше ничего не связывало. Квартиру свекрови она закрыла на ключ, договорившись с соседкой, что та будет присматривать за квартирой.
Самолёт взмыл в серое ноябрьское небо, и Мария заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не видели соседи. Она оплакивала свою разбитую любовь, свою разрушенную семью, свою несбывшуюся мечту о детях. Оплакивала и прощалась. Навсегда.
А в это время в четырёхкомнатной квартире, которая теперь безраздельно принадлежала Юрию, кипела новая жизнь. Эмма Леонидовна переехала к сыну и немедленно принялась обустраивать всё на свой лад. Первым делом она выкинула все вещи, напоминавшие о Марии. Юрий морщился, но молчал. У него не было сил протестовать.
— Вот теперь у нас настоящий дом, — с довольным видом говорила Эмма Леонидовна, протирая пыль в гостиной. — Чистый, уютный, без этой… сам знаешь кого.
Юрий сидел на диване и бездумно щёлкал пультом телевизора. В душе была чёрная, вязкая пустота. Он думал о Маше. Где она сейчас? Как живёт? Вспоминает ли его? Или уже нашла себе другого — того самого, что дарил ей цветы и бриллианты?
От этих мыслей хотелось выть.
Прошло полгода. Жизнь постепенно входила в новую колею. Юрий работал как проклятый. Его компания по грузоперевозкам пошла в гору — он заключил несколько выгодных контрактов, расширил автопарк, нанял новых водителей. Деньги текли рекой, но радости от них не было никакой. Домой возвращаться не хотелось. Там ждала мать с её бесконечными разговорами, с её заботой, от которой уже тошнило.
И однажды вечером Эмма Леонидовна встретила сына с особенно загадочным выражением лица.
— Юрочка, у меня для тебя сюрприз, — пропела она, помогая ему снять пальто…