К ночи дождь лить перестал, но сырость никуда не делась, и, проходя мимо окна, Марфа видела в чёрном стекле только себя. Она уже собиралась затушить лампу, да лечь спать, как вдруг в двери раздался стук.
Стук был негромкий, но в пустом доме он показался резким. Марфа замерла с поднятой рукой. Поздний час, чужого никого она не ждала, а свои — кто свой-то остался? — в такую пору не ходят. Стукнули ещё раз, всё так же осторожно, словно человек за дверью сам себя стыдился.
— Кто там? — спросила она, не подходя близко.
— Простите, хозяюшка, — отозвался женский голос, негромкий и усталый. — Не пугайтесь. Я приезжая. Пустите на порог, поговорить надо.
Марфа отодвинула засов, но дверь приоткрыла на ладонь, придерживая её плечом. На крыльце, в темноте, стояла женщина её лет, в тёмном пальто и платке. Лицо было утомлённое, но смотрела она прямо, без заискивания.
— Вы уж простите за поздний час, — сказала женщина. — Я нарочно в вашу деревню ехала, да добралась только теперь. Автобус-то один, а от станции я пешком. Ноги уже не несут. Пустите переночевать? Я заплачу, сколько скажете.
Марфа молчала. За долгую жизнь чужих в дом она пускать не приучилась, и первое, что в ней поднялось, было привычное недоверие. Но женщина не напирала, стояла спокойно, и видно было, что устала по-настоящему, как устают в дороге, когда уже всё равно, лишь бы сесть.
— Одна вы? — спросила Марфа.
— Одна.
— Звать-то как?
— Верой.
Марфа ещё постояла, держа дверь. На дворе было сыро, гостье некуда деться — на этом краю деревни никто и не жил. Прогнать живого человека в ночь она не смогла бы и сама себе этого потом не простила.
— Ну, заходи, Вера. Чего на холоде стоять.
***
Гостья переступила порог, аккуратно вытерла ноги о половик у двери и стала разуваться, не дожидаясь, пока скажут. Разулась, поставила сапоги ровно, носок к носку. Марфа отметила это про себя: человек к порядку приученный.
— Проходи к столу, — сказала она. — Я сейчас чай подогрею.
Она подкинула полено, придвинула чайник на огонь и достала остатки ужина — картошку да солёные огурцы. Хлеб нарезала, поставила кружки. Делала всё молча, а сама нет-нет да поглядывала на гостью.
Вера села на край табурета, сложив руки на коленях, и сидела тихо, оглядывая избу. Глаза её медленно прошли по стенам, по тёмным образам в углу, по высокому сундуку под окном, по ходикам с потускневшим циферблатом. Смотрела она не так, как смотрит уставший путник, которому всё равно, где приткнуться. Смотрела внимательно, будто сверяла увиденное с чем-то своим.
— Изба у тебя справная, — сказала наконец Вера. — Старая, видать?
— Старая. Родители ещё ставили, давно. Я тут и родилась.
Вера кивнула и опустила взгляд на стол. Марфа поставила перед ней картошку.
— Ешь, не стесняйся. Чем богаты.
— Спасибо тебе. Я уж и не помню, когда ела.
Ела Вера молча. Чайник зашумел, Марфа сняла его, заварила покрепче, разлила по кружкам. Гостья пила маленькими глотками, грея ладони о горячее, и понемногу с лица её сходила дорожная серость.
— Издалека едешь-то? — спросила Марфа.
— Издалека. Два дня в пути. Сперва поездом, потом автобусом, потом вот пешком.
— И всё в нашу деревню? Чего ж тебя сюда занесло, к нам? У нас и смотреть-то не на что — десяток дворов, и те доживают.
Вера помолчала, повертела кружку в руках.
— Дело давнее у меня тут, — сказала она негромко. — Долго рассказывать. Да и поздно уже. Завтра, может, расскажу, если не прогонишь.
Марфа не стала допытываться. Чужое дело — оно чужое и есть, захочет — сама скажет. Она подлила гостье чаю и придвинула сахарницу.
— Бери сахар-то. Чего на меня смотреть.
***
За чаем разговор пошёл легче.
— Осень ноне сырая, — сказала Марфа, кивнув на чёрное окно. — Льёт и льёт. Я картоху по грязи копала, по колено увязала. Половину чуть в земле не оставила.
— И у нас лето сырое стояло, — отозвалась Вера. — На базаре картошка втридорога. Говорят, в полях сгнила, поднять не успели.
— То-то и оно, что не успели. Тут вовремя надо, а вовремя некому. Молодые в город подались, в деревне одни старики ковыряются. Раньше всем миром выходили, в неделю поле приберут. А теперь по дворам поодиночке, кто как может.
Вера кивнула, отпила из кружки.
— А много вас тут осталось?
— Да где там много. Кто помоложе — давно разъехались, кто постарше — те свой век коротают. Была деревня как деревня, шумная, а теперь по вечерам в окошках и огней не видать. Тихо, как в поле.
— Ты, стало быть, городская? Как там у вас в городе живётся? Я ведь почти и не бывала — разве к сыну раза два съездила, да и то с непривычки чуть не потерялась.
— Живу при заводе, всю жизнь там, — сказала Вера. — И теперь хожу, хоть в годах уже. В цеху шумно, тесно. Дома спокойнее: вода своя, печь топить не надо, тепло само идёт. Только живём друг на дружке.
— Это как — друг на дружке?
— Дом большой, этажей в пять, квартир что сот в улье. Соседей по лестнице знаю, а кто через стенку — ни разу не видала. Встретимся во дворе, поздороваемся, тем и кончилось. У вас в деревне небось не так.
— Куда там. У нас все наперечёт. Кто чем дышит — вся улица наперёд знает. Иной раз и знать не просят, а всё одно разнесут.
Вера усмехнулась.
— А живёте теперь с чего? Колхоз-то держится ещё?
— Держится помаленьку. Я уж не работаю, года не те. С нынешнего года пенсию платить стали, колхозникам. Малая, а всё на хлеб да на спички хватает. Прежде и того не было, на одном огороде сидели.
— Это хорошо, что стали, — сказала Вера. — Заработала ты её, поди, за всю жизнь.
— Заработала не заработала, а дали — и на том спасибо.
— А у тебя самой-то в городе кто есть? Семья, дети?
Вера помолчала, обхватив кружку ладонями.
— Одна я давно. Мужа нет уж много лет. Дети были, двое, выросли да разлетелись. Дочь на севере, сын ещё дальше завербовался. Пишут, зовут к себе, а я всё тут. Праздник придёт — и за стол сесть не с кем.
— Вот и у меня так же, — сказала Марфа. — Сын в городе, при своём деле. Приедет раз в год, погостит денёк-другой — и обратно. А я в этих стенах одна. Изба большая, на семью рублена, а живёт одна старуха.
— Тяжело одной-то, — сказала Вера. — Дом такой держать.
— Тяжело. Да куда денешься. Хозяйство брошу — совсем пропаду. Покуда руки двигаются, делаю. Корову вот по весне свела со двора, не потянула больше. Теперь куры одни да огород.
— И не страшно тебе тут, на отшибе? Одной, на самом краю.
— А чего бояться? Тут все свои, кто остался. Я этот край с малых лет знаю, каждую тропку. Где родилась, там и доживаю.
Вера слушала и опять обводила глазами избу. Взгляд её задержался на печи — большой, побелённой, с лежанкой наверху, — потом перешёл на лавку вдоль стены, на тёмное дерево столешницы, истёртое локтями за долгие годы. Марфа заметила этот взгляд. Гостья смотрела на её дом так, как смотрят на что-то когда-то знакомое, что силятся вспомнить.
— Печь-то у тебя хороша, — проговорила Вера. — Большая. Такие нынче и класть-то некому.
— Печь старая. Мать всё на ней делала. И хлеб пекла, и нас грела. Я её только подновляю, белю каждый год.
При слове «мать» Вера чуть подалась вперёд, будто хотела что-то спросить, но сдержалась и снова откинулась на табурете. Марфа этого движения не пропустила, но смолчала. Что-то в гостье её настораживало — не страхом, а каким-то тихим напряжением, которое та держала в себе и не показывала.
— Давно ты тут одна живёшь? — спросила Вера.
— Да уж порядком. Как мужа схоронила, так и одна. А до того с матерью вдвоём вековали, она при мне до старости дожила.
— А мать-то твоя… давно ушла?
Марфа отставила кружку. Вопрос был простой, обыкновенный, какие задают друг другу старые женщины, и всё же что-то в голосе гостьи заставило Марфу глянуть на неё внимательнее. Вера сидела очень прямо, руки сцепив на коленях, и смотрела не на Марфу, а куда-то в угол, к образам.
— Давно, — сказала Марфа. — Уж и годов не сочту сколько. Старенькая совсем была под конец. Тихо ушла, во сне.
Вера медленно кивнула. Помолчала.
— А до тебя, до матери твоей — кто в этом дому жил? Чей он был спервоначалу?
— Дак материн и был. Она его молодой ещё ставила, с моим отцом. Я ж говорю — я тут и родилась, в этих стенах. Другого хозяина у этого дома и не было.
— А звали-то мать твою как?
Марфа посмотрела на гостью долгим взглядом. Вопросы шли один за другим, и все они кружили возле одного, и Марфа уже чуяла, что неспроста эта женщина проделала два дня пути и пришла к ней на ночь глядя. Но имя матери было не тайна, его пол-деревни помнило, и скрывать его было не от чего.
— Прасковьей, — сказала Марфа просто. — Прасковья Фёдоровна. А что? Знала ты её, что ли?
Гостья не ответила. Она опустила голову и сидела не двигаясь, только пальцы её, сцепленные на коленях, побелели в суставах. Тишина в избе сделалась густой и долгой. Ходики на стене стучали, чайник на плите тихо потрескивал, остывая, а Вера всё молчала, и Марфа не торопила её, чувствуя, что сейчас этой женщине нельзя мешать.
Прошла минута, другая. Наконец Вера подняла голову. Глаза у неё были сухие, но смотрела она так, будто за этот короткий миг прожила заново много лет.
— Прасковья, — повторила она тихо, словно пробуя имя на слух. — Прасковья Фёдоровна…
Она перевела взгляд на печь, на тёмный угол, на истёртую столешницу, и обвела всё это глазами медленно, прощаясь не то с домом, не то с долгой своей дорогой.
— Значит… я всё-таки нашла этот дом, — проговорила она едва слышно.
Марфа сидела напротив, не понимая, что происходит, и впервые за весь вечер ей сделалось не по себе — оттого, что чужая женщина искала её дом, видно, очень долго, а зачем — об этом ещё предстояло узнать.