В городе N, который славился своими трамваями, вечно грязными подъездами и невероятным количеством граждан, считающих себя тонкими ценителями искусства, жила-была девушка по имени Зинаида Сидорова, в бытовом общении просто Зина.
Зина была классическим продуктом средней школы: отличница без троек, с косичками, которые она упорно не хотела стричь, и с убеждением, что жизнь — это стройная система уравнений, где каждое «икс» рано или поздно находится. Она поступила в Институт народного хозяйства имени какого-то бородатого экономиста, предвкушая, что теперь-то все загадки бытия разрешатся сами собой.
Первый курс пролетел как один миг, в котором смешались лекции по политэкономии, бесконечные очереди в буфет за кефиром и внезапное озарение: она, Зинаида Сидорова, влюбилась. Объектом ее чувств стал некто Аркадий Палкин.
Аркадий Палкин был прекрасным принцем. Он носил чесаный свитер, который, по его уверениям, связала ему бабушка в далекой Рязани, имел профиль римского патриция и манеру разговаривать с таким видом, будто каждое его слово записывается на золотые скрижали. Он работал кем-то таинственным в мелкой конторе по продаже канцелярских товаров, но в институт приходил «за знаниями», хотя фактически он приходил за Зиной.
Все лето, которое в народе зовут «горячей порой», длился их бурный роман. Аркадий водил Зину в парк имени Горького, где они ели мороженое в вафельных стаканчиках, пачкающих руки, и слушали духовой оркестр. Он цитировал ей Блока, хотя сам Блок в его исполнении звучал как инструкция к пылесосу, но Зине это нравилось. Она думала, что нашла свой «икс».
Роман закончился ровно в середине октября, когда Зина, собрав волю в кулак и разрумянившись до состояния помидора, сообщила Аркадию радостную весть о пополнении. Палкин сначала побледнел до цвета той самой канцелярской бумаги, которую продавал, а потом приобрел оттенок архивной пыли.
— Зина, — сказал он, нервно теребя бабушкин свитер, — это, конечно, крайне интересно, но, видишь ли, я планировал в следующем квартале освоить искусство игры на укулеле. Это требует полной душевной свободы. Кроме того, у меня аллергия на детский плач. Медицинский факт.
На следующий день он испарился. Не просто ушел, а именно испарился, оставив после себя лишь легкий запах дешевого одеколона и воспоминание о чесаном свитере. Телефон молчал, а квартира, которую он снимал, оказалась занята другой семьей, которая знать не знала никакого Палкина.
Зина не стала искать его по всему городу. Она вообще была девушкой практичной. Осознав, что стройная система уравнений дала сбой, она приняла тяжелое, но единственно верное, в ее понимании, решение. Она бросила институт народного хозяйства, потому что в нем, как выяснилось, не учили самому главному: как выжить с маленьким человеком на руках.
Зина поступила на курсы бухгалтеров. Здесь не было Блока, зато было много цифр. Цифры были честнее людей, не испарялись в никуда. Она расплела косички и заделала волосы в тугой пучок, зубрила дебет с кредитом.
В назначенный срок родилась девочка. Зина назвала ее Надеждой. Надежда была похожа на маленького сердитого хомяка, но Зина сразу поняла: это ее главный актив, который не обесценится никогда.
Она вышла на работу в небольшую контору «Рога и Копыта — Региональный филиал». Начальником там был добрейший мужчина по фамилии Тараканов, который любил говорить:
- Главное в нашей работе не перепутать приход с расходом, Зинаида, а то схлопочешь убытки.
Дома ждала бабушка, Евдокия Никитична. Это была женщина-кремень, прошедшая войну, голод и две смены на заводе. Она взяла Надежду в свои опытные руки и заявила:
- Иди, Зина, и считай свои циферки. С ребенком я сама справлюсь.
И потекли дни. Утром Зина бежала на работу, вечером домой, сменяя Евдокию Никитичну у кроватки. Жили они небогато, но сыто. Родители Зины присылали с дачи огромные ящики с картошкой, морковкой и кабачками. Иногда в посылке находилась банка варенья, которое поедалось Надеждой с такой скоростью, что банка казалась пустой еще до того, как ее открыли.
Все вокруг говорили:
- Бедная девочка, молодая, красивая, а вся жизнь пошла под откос, уже с прицепом.
Но Зина с ними не соглашалась. Она смотрела на Надежду и видела, что никакой это не прицеп, а радость и счастье.
Надежда росла спокойной, не капризничала, ела все, что дают, и уже в три года могла самостоятельно найти пульт от телевизора, что являлось неоспоримым признаком гениальности. Бабушка учила ее печь пирожки, а Зина учила ее складывать счетные палочки в ровные ряды.
— Видишь, доча, — говорила Зина, пододвигая к Надежде очередную порцию манной каши, — в жизни главное порядок. Сначала дебет, потом кредит. Никуда не денешься.
Надежда в ответ серьезно кивала и съедала кашу без остатка, что было крайне удобно для семейного бюджета.
Зина не замечала, как летит время. Она перестала покупать себе новые платья, но зато Надежда была одета лучше всех в детском саду. Зина не ходила в кино, но каждый вечер читала Надежде вслух «Войну и мир», сокращая ее до размеров детского стишка, чтобы девочке было понятнее.
И вот, однажды вечером, когда Надежда уже спала, уткнувшись носом в плюшевого зайца с оторванным ухом, Зина села на кухне и открыла свою заветную тетрадку с расчетами. Там, аккуратным почерком, были записаны все расходы: «Молоко — 20 руб., хлеб — 15, на садик — 5000». И вдруг она поняла, что в этой тетрадке есть одна строка, которую она никогда не заполняла. Строка «На личную жизнь».
— Ну и ладно, — сказала Зина и заварила себе чай.
В этот момент на кухню, шлепая босыми ногами, вышла сонная Надежда.
— Мама, — спросила она, — а почему у меня нет папы?
Зина чуть не поперхнулась чаем. Аркадий Палкин с его укулеле и бабушкиным свитером на секунду возник в воздухе и тут же растаял, как мираж.
— Потому что, дочка, папы бывают двух видов. Одни - как приложение к счастью, а другие - бонус за неудачный кредит. Наш папа был… гм… технической ошибкой в балансе. Мы его списали в расход.
Надежда, обладая мозгом маленького бухгалтера, спросила:
— А он дебетовал или кредитовал?
Зина рассмеялась. Это был тот редкий смех, который слышен даже сквозь звук протекающего крана и вой ветра в форточке.
— Он, Надя, был нулевым сальдо, ни туда, ни сюда. Но мы же с тобой справились?
— Справились, — согласилась Надежда и, обняв мать, пошла обратно досматривать сны про зайцев.
Зина осталась одна. Она допила чай, вытерла стол и посмотрела на календарь. Скоро первый класс, первое сентября. И надо купить форму дочке, белые банты. И еще, говорят, нужны фломастеры и пластилин.
Она вздохнула, взяла свою тетрадку и написала в столбце «Расходы»: «Банты — 200 руб., Фломастеры — 350». Затем она задумалась и дописала: «На счастье — 0 руб.».
Но мы-то с вами знаем, что это было не совсем так. Счастье у Зинаиды Сидоровой было. Оно спало в соседней комнате и сопело, росло, набирая обороты, и требовало новых бантов.
Жизнь продолжалась. Было нелегко, но Зина справлялась. Она знала, что главное — это правильные проводки. А все остальное, как любил говорить ее начальник Тараканов, это бухгалтерская пыль, которая выдувается при первом же сквозняке.
И она ждала. Не принца, конечно, а того момента, когда Надежда подрастет, и они вместе пойдут в кино, купят себе по огромному эскимо и будут смеяться над рекламой.
Прошло восемь лет. Восемь лет – это срок, за который в конторе «Рога и Копыта – Региональный филиал» сменилось три начальника, а Зинаида Сидорова доросла до заместителя главного бухгалтера (главным не ставили – не было образования). Она сидела в отдельном кабинете, пила чай с лимоном и сводила балансы с такой виртуозностью, что налоговая инспекция плакала от умиления.
Но главным её достижением была Надежда: худенькая, серьёзная девочка с косичками, которые она, в отличие от матери в юности, ненавидела и постоянно пыталась состричь. Надежда училась во втором классе, была круглой отличницей и знала таблицу умножения лучше, чем иные взрослые знают свои дни рождения.
Именно в тот год, когда Надежде исполнилось восемь, в горизонте Зины появился он, человек, который не испарился, не ушёл в туман и даже не попытался сослаться на аллергию. Его звали Геннадий Кузьмич Степанов. Геннадий Кузьмич работал вахтовым методом где-то на севере, был грубоват, прост, как топор, и говорил басом, от которого в стаканах дрожала вода.
Зина встретила его в очереди за колбасой. Геннадий Кузьмич, будучи человеком практичным, заметил, что Зина в своей жизни ест мало мяса, и предложил ей отрезать от своего куска. Так завязался роман, лишённый блоковских цитат и чесаных свитеров. Зато в нём было много колбасы, картошки и недвусмысленных намёков на будущее.
— Зина, — сказал Геннадий Кузьмич, вытирая усы после ужина, — ты женщина хорошая, девчонка у тебя толковая. Поехали жить ко мне, у меня двухкомнатная, правда, ремонт не евро, но зато крыша не течёт.
Зина подумала и согласилась, но с условием, что Геннадий переедет к ней, так удобнее: школа у Нади, работа у Зины. Зине нравилось, что Геннадий Кузьмич не носил бабушкиных свитеров, а предпочитал тельняшки, никогда не цитировал Блока, а вместо этого мог починить кран и рассказать анекдот про Штирлица. Это были неоспоримые достоинства.
С Надей он нашёл общий язык мгновенно. Он не сюсюкал, не пытался её удочерить и не учил уму-разуму. Он просто говорил с ней как с равной, и Надя прониклась к этому огромному дяде доверием.
Когда Наде исполнилось десять, в семье случилось прибавление. Родился мальчик, назвали его Антоном. Антон орал так, что соседи начинали вздрагивать, и был похож на маленького, но чрезвычайно требовательного диктатора. И тут Зина, которая когда-то одна воспитывала дочь и знала цену каждой свободной минуты, решила, что пришло время внедрять систему. Система называлась: «Старший ребенок должен помогать с младшими».
— Надя, — говорила Зина, передавая дочери орущего Антона, — ты уже большая. Сходи с ним погуляй, искупай, памперс поменяй, а я занята, смету свожу.
— Мама, я уроки не сделала, — робко возражала Надя.
— Уроки подождут, — отрезала Зина. — Старшие всегда должны помогать. Я же тебя не бросала, когда ты маленькая была? Вот и ты не бросай брата.
Надя не бросала. Она гуляла с Антоном, меняла памперсы, учила его алфавиту и читала ему на ночь сказки, которые он не слушал, а жевал страницы. Через год мальчик перебрался в её комнату. Спали они теперь на одной кровати, потому что в другой комнате поселился Геннадий Кузьмич с Зиной, а третьей комнаты, как известно, в двухкомнатной квартире не бывает.