Цикл рассказов "33 несчастья бабушки Агафьи"
Глава 1
Глава 18
— Хорошая у тебя дочка, Любовь Андреевна. Уважительная такая вся. И заботится о тебе. И поругать, когда надо, может. Повезло тебе на старости лет.
Любовь Андреевна вдруг тихонько рассмеялась, и в этой улыбке я увидела всё — и мимолетную радость, и какую-то глубокую, застарелую грусть.
— Так это не дочка, Львовна! — выдохнула она.
Я замерла.
— Хочешь сказать, внучка?
— И не внучка вовсе.
— Ну, я не знаю тогда... Племянница?
— Да нет же, Львовна, не гадай. Живу я со своей невесткой. Бывшей.
Я чуть не поперхнулась. В голове сразу закрутились картинки: «Овдовела бедняжка! Какой кошмар! Вот свекровь и приютила девчонку, у которой, небось, ни родных, ни близких».
Андреевна посмотрела на меня и только головой качнула, будто мысли мои насквозь видела.
— Только вот не я её приютила, как ты сейчас себе напридумывала, а она меня. К себе взяла, понимаешь?
— А это как так получилось? — я даже рот приоткрыла. — Такое вообще в природе бывает? Чтобы бывшая невестка свекровь досматривала?
— Бывает, Агафья! Ещё как бывает. Когда своих детей неправильно воспитываешь, потом и такое случается — чужой человек ближе родной крови становится.
— Ну, про воспитание можешь не рассказывать, — вздохнула я, вспоминая своих Машу со Стасиком. — Сама ту же школу проходила, на те же грабли наступала. А у тебя-то, что за беда стряслась?
— А у меня сынок, кровинушка моя... Матвейка. Давай я тебе по порядку расскажу. Овдовела я рано, Матвейке тогда всего пять лет было, а может и меньше. Осталась я одна-одинёшенька. Родня далеко, да и кому до вдовы дело есть? Думали: баба взрослая, раз дитя родила, значит, выдюжит. А я что? Тянула его, как могла. Времена-то были — зубы на полку. Мы тогда мечтали только об одном: чтобы на столе хлеб был да картошка. Про обновки или там игрушки и не заикались.
Она замолчала, глядя на закатное солнце.
— И ничего, вырос мой Матвейка. Красивый парень получился, статный. Да только мужской-то руки в воспитании не хватало. Откуда ей взяться? Отец его для меня единственным был, я после него ни на кого и смотреть не могла. Да и не на кого было — мужики в те годы повально пили, что семейные, что бобыли.
Любовь Андреевна вздохнула.
— И вот вырос мой соколик. Поехал в училище, там с девочкой познакомился. Лиля... Городская она была. Но, видать, так в моего Матвея влюбилась, что бросила всё и за ним в нашу глухомань приехала.
— И какой она тебе тогда показалась? — прищурилась я.
— Ой, Львовна, стыдно вспомнить! Я же сразу «строгую свекровь» включила. Ещё бы! Я тут с сыночка пылинки сдувала, лучшие куски ему отдавала, а тут она — приехала на всё готовенькое, вся такая фифа городская, ручки белые. Ну, видать, перегнула я палку-то. Матвейка, глядя на меня, тоже начал с ней... ну, не очень вежливо обращаться. Сначала прикрикнет, потом хамить начал. А со временем и вовсе за человека держать перестал.
Я слушала, и мне до боли было жалко ту молодую Лилю.
— А потом Матвей мой и вовсе берега попутал, — продолжала Андреевна. — Завел себе любовницу средь бела дня. Одноклассницу свою бывшую, Тамарку. К ней стал бегать, даже не таясь. А Тамарка — баба тертая, не промах. Выжила она постепенно Лильку из нашего дома. Грызла её каждый день, пока та чемодан не собрала. Тамарка — раз! — и сама к нам заехала. Королевна, ни дать ни взять.
— И что Лиля? Уехала в город?
— Хотела. Да только начальник её тогдашний — она в правлении работала — чуть не зубами в неё вцепился. Больно уж работник она была золотой, исполнительный. Даже дом ей выделили, добротный такой, кирпичный, не из тех «брошенок», что по селу гниют. Так и осталась Лилька в нашей деревне жить. Сама по себе. А я-то тогда дура была, радовалась: мол, избавились от городской белоручки, теперь-то заживем! Эх, знала бы я тогда, чем эта «радость» обернется...
Любовь Андреевна замолчала, комкая в руках край платка. Глаза её наполнились слезами, а морщинки у рта стали глубже.
— А у меня, Агафья, новая невестка появилась. Та ещё стерва, как оказалось, — продолжила она. — Тамарка-то эта... Сына моего так быстро против меня настроила, что я даже пикнуть не успела. А потом вообще — шепнула ему на ушко, мол, ворует деньги у тебя мать, сама видела, как она в твою заначку лазила. И что бы ты думала, Львовна? Поверил он! Пришёл ко мне в спальню, глаза бешеные, огнём чуть не пышет из ноздрей.
— Отдавай! — говорит.
Я на него смотрю, ничего не понимаю:
— Что отдавать, Матвейка?
— Деньги!
— Какие деньги, сынок?
— Те, что ты из коробки моей с документами взяла. Не ври мне, Тамара видела!
— Вот тебе крест, Матвей, ни копеечки я оттуда, ни грошика не брала! Зачем мне? — Я аж затряслась вся.
— Ах, ты мне ещё и врёшь! — Он как заорёт на меня, Агафья, как схватит за воротник...
Люба прервалась, затаила дыхание.
— За всю жизнь он на меня голос ни разу не повысил, не то, что пальцем тронуть. А тут как собаку беспородную выставил за дверь. Из моего же собственного дома!
— Да не может быть! — я открыла рот от возмущения. — А ты что?
— А что я сделаю? Ремня бы всыпала, так он же больше меня теперь в два раза. Не зря я его кашу в детстве заставляла есть, вон какого бугая выкормила на свою голову. Бросили они мне узелок с пожитками, мол, куда хочешь, туда и иди.
Стала я бездомной на старости лет. Стою у дороги, узелок к груди прижала, слёзы глаза застилают. И тут меня Лилька увидела. Проходила мимо из магазина. Остановилась, посмотрела так внимательно... «Пойдёмте, — говорит, — Любовь Андреевна, ко мне. Я вас чаем напою, обогрею». Так и осталась я жить у невестки. У бывшей.
Люба шмыгнула носом и чуть улыбнулась сквозь слёзы.
— Я ей потом, как в себя пришла, говорю: «Ты, деточка, извини, что так по-скотски с тобой обращалась, пока ты в нашем доме жила. Дура я была старая, ревновала». А она мне, представляешь, Агафья: «Ничего страшного, мама! Если бы не вы, я бы не освоила все прелести деревенской жизни. Вы же стольким меня научили: и корову доить, и хлеб печь, и за себя стоять!».
Представляешь, так и называла меня — мама! И сейчас называет. И отношения у нас... Ну почему раньше не так было? Это я, я во всём виновата. Своими руками их счастье разрушила.
Люба тяжело вздохнула, вытирая глаза концом платка.
— А что невестка-то твоя одна ходит? — спросила я. — Не нашла себе никого? Симпатичная же, молодая еще совсем.
— Да просто красавица она! Чего мелочиться? — с гордостью ответила Люба. — Ей, знаешь, сколько женихов пишет? И из города, и наши деревенские пороги обивают. Да вот она только Матвейку моего любит — однолюбка она, в меня пошла.
— А что Матвейка? Матвейка-то занят уже, Тамарка его крепко держит.
— Ну, ты ей это попробуй объясни! — Люба махнула рукой. — Ждёт и верит, что бросит он свою мегеру. Спит и видит, что одумается он, придет покаяться. А она тут как тут, всё простит и примет. Может, поэтому и в город не уехала, всё караулит его, счастье заблудшее.
— А ты как думаешь, Андреевна? Бросит твой сынок свою Тамарку?
Любовь Андреевна тяжело вздохнула.
— Да в том-то и дело, что не бросит. Тамарка его в такие тиски зажала — прям как я в детстве. Не отпустит! А у Матвейки кишка тонка, чтобы уйти самому. Ох, тонка, Агафья! Характер-то я ему не закалила, всё в попу дула.
— И что же теперь делать?
— А ничего, Агафья. Ничего! Я живу и наслаждаюсь каждым днём. И даже представить себе не могу, что бы я без Лильки своей делала. Мой лучик света в темном царстве. Нехорошо иногда перед ней... за то, что придиралась раньше. Говорит: «Спасибо вам, вы меня сильной сделали». А я ведь просто придиралась, понимаешь? Если бы не мой язык длинный, может, и не расстались бы они. Старая я дура!
И Любовь Андреевна вдруг заплакала. Горько, искренне, как плачут люди, осознавшие свою ошибку слишком поздно. Я пододвинулась поближе и обняла её за худые, вздрагивающие плечи.
— Ну будет тебе, Люба, будет... — шептала я.
Нам ведь, пожилым, тоже надо выплакаться иногда, выплеснуть всё, что на сердце камнем лежит. Не зря говорят, что старики — как малые дети.
Я смотрела на заходящее солнце и думала: «Господи, ну почему мы понимаем всё так поздно?». Хочется верить, что у этой женщины и её бывшей невестки всё сложится. Лиля заслужила свое счастье, а Люба — свое прощение. Сама Андреевна в воссоединение семьи уже не верит, но жизнь — штука хитрая. Она иногда такие сюжеты закручивает! Поживём — увидим.