В августе 1976 года в архиве санатория «Сосновый Бор» следователь Андрей Павлович Соколов нашел то, чего там точно не должно было быть. Среди бумаг бывшего главврача лежала аккуратная пачка почтовых квитанций, перевязанная обычной бечевкой. И каждая из них была выписана на имя доктора Виктора Семеновича Ларина. Соколов перебрал квитанции одну за другой и насчитал их больше трехсот штук. Каждая датирована пятницей, каждая — ровно на двадцать пять рублей, и последняя была отправлена в прошлую пятницу без малейших перерывов в графике.
Это был бы обычный перевод обычному человеку, если бы не одно обстоятельство. Доктор Виктор Семенович Ларин скончался в феврале 1961 года и был похоронен на городском кладбище, о чем свидетельствовало официальное медицинское заключение, хранившееся в том же архиве. Соколов положил квитанции на стол и закурил, потому что объяснений пока не было никаких, а дело вроде бы уже считалось закрытым. Главврач Крупин умер от сердечного приступа. Врачи зафиксировали факт, протокол подписан. Это был несчастный случай.
Всего лишь немолодой человек с больным сердцем, ничего более. Но кто-то семь лет подряд без единого пропуска отправлял деньги мертвецу, и этот кто-то сделал это в последний раз за двое суток до смерти Крупина. Соколов снова посмотрел на квитанции и понял, что вопрос здесь только один. Если Ларин мертв уже пятнадцать лет, то кто все это время получал его деньги и зачем Крупин вообще их платил? Если хочешь узнать, что скрывал главврач санатория и кто на самом деле стоит за этими переводами, слушай внимательно, потому что дальше эта история становится значительно страшнее, чем кажется сейчас.
Соколов приехал в санаторий «Сосновый Бор» ранним утром, когда на территории еще никто особо не суетился и персонал только начинал свою обычную смену. Его вызвали не потому, что кто-то что-то заподозрил, а просто по инструкции. Когда умирает руководитель учреждения, прокуратура обязана провести формальную проверку, составить акт и закрыть дело. Никто не ждал расследования. Никто не думал, что здесь вообще есть что расследовать.
Дежурный врач Петров, который первым нашел тело главврача Крупина, объяснил все очень коротко и уверенно.
– Борис Николаевич давно жаловался на сердце, – сказал он. – Последние полгода принимал таблетки, и все в коллективе знали, что рано или поздно это должно было случиться.
Петров говорил спокойно, без лишних слов, и было видно, что он уже несколько раз повторял этот рассказ и успел привыкнуть к нему. Соколов слушал, кивал и параллельно смотрел на кабинет, в котором они стояли. Обычный рабочий кабинет главврача советского санатория. Ничего лишнего. Стол с бумагами, два стула для посетителей, шкаф с папками, телефон, графин с водой. Все на своих местах. Все аккуратно. Ничего выбитого или перевернутого.
Петров сказал, что нашел Крупина утром в понедельник. Тот сидел в кресле за столом и уже не дышал. На столе стоял стакан с водой и лежала раскрытая медицинская карта одного из пациентов. Это выглядело как обычный рабочий вечер человека, у которого внезапно остановилось сердце прямо посреди рутинной работы. Соколов осмотрел кабинет еще раз, уже внимательнее. Попросил Петрова выйти и закрыть дверь, а сам остался один и начал по-настоящему смотреть на то, что его окружало.
На столе действительно лежала медицинская карта. Соколов посмотрел на имя пациента, запомнил его и отложил карту в сторону. В ящиках было стандартное содержимое: бланки и печати, несколько приказов по учреждению, список сотрудников с окладами, переписка с министерством здравоохранения по поводу ремонта корпуса. Ничего интересного, ничего, что бросалось бы в глаза. Потом Соколов подошел к сейфу, который стоял в углу за шкафом, и попросил через дверь принести ключи.
Ключи нашли в кармане пиджака Крупина, их принесли в конверте вместе с другими личными вещами. Соколов открыл сейф и увидел три вещи: небольшую сумму наличных денег, личное дело Крупина с документами и плотно перевязанную бечевкой пачку бумаг, которая сразу привлекла его внимание своим видом. Она была завернута в газету и засунута в дальний угол сейфа так, как будто ее специально прятали от посторонних глаз. Соколов достал пачку, снял бечевку и развернул газету.
Внутри оказались почтовые квитанции. Много квитанций. Он пересчитал их не сразу, но беглого взгляда было ясно, что их больше ста. Он взял верхнюю, прочитал имя получателя и имя отправителя. Затем взял вторую, потом третью. Получатель во всех квитанциях был один и тот же: Ларин Виктор Семенович. Отправитель тоже всегда один и тот же: Крупин Борис Николаевич. Сумма не менялась — двадцать пять рублей. Даты стояли на каждой квитанции, и все они были пятничными. Каждую неделю. Без единого пропуска.
Соколов сел на стул, разложил квитанции на столе и начал смотреть на даты по порядку. Самая старая квитанция была датирована маем 1969 года. Самые свежие, последние в пачке, были отправлены в пятницу, 15 августа 1976 года. То есть ровно за двое суток до того, как Крупин был найден мертвым в этом самом кресле. Соколов посидел с этим фактом несколько секунд. Потом встал, вышел из кабинета и попросил дежурного показать ему архив санатория.
Архив находился в подвальном помещении главного корпуса. Там было прохладно и пахло старой бумагой. Архивариус, пожилая женщина по имени Зинаида Ивановна, провела его к стеллажам с личными делами сотрудников и сказала, что все папки стоят по алфавиту, начиная с 1954 года, когда санаторий открылся. Соколов нашел папку с буквой «Л» и начал листать дела. Ларин Виктор Семенович обнаружился быстро. Папка была толстой.
В ней хранились все документы с момента его поступления на работу в санаторий в 1955 году и до последней записи, датированной февралем 1961 года. Последней записью в деле был акт о смерти. «Ларин Виктор Семенович, 1912 года рождения, врач-терапевт высшей категории, скончался 14 февраля 1961 года от острой сердечной недостаточности». Подпись под актом принадлежала главврачу санатория Дементьеву, который руководил учреждением до Крупина. Соколов прочитал документ дважды, потом закрыл папку и достал квитанции.
Ларин умер в феврале 1961-го. Крупин начал отправлять ему деньги в мае 1969-го. То есть восемь лет между смертью человека и первым переводом на его имя. Это не было ошибкой и не было случайностью, потому что случайные ошибки не повторяются триста раз подряд без единого пропуска. Соколов спросил у Зинаиды Ивановны, знала ли она Ларина лично. Она подумала и сказала, что помнит его, потому что работала в санатории уже тогда. Правда, не в архиве, а санитаркой в корпусе.
Она сказала, что Ларин был хорошим врачом, спокойным и внимательным, пациенты его любили, и его смерть тогда всех расстроила. Соколов спросил, не было ли каких-то скандалов или неприятностей перед его смертью. Зинаида Ивановна помолчала дольше, чем нужно, и ответила, что не помнит ничего такого. Соколов смотрел на нее, пока она это говорила, и заметил, что она слегка отвела взгляд в сторону. Он не стал давить, просто поблагодарил ее и попросил показать дела за 1960 и 1961 годы в общем журнале происшествий и внутренних расследований.
Зинаида Ивановна принесла два журнала в серых обложках. Соколов сел за стол и начал листать их. В журнале за 1960 год он нашел запись от ноября. «Внутреннее расследование по факту смерти пациента Морозова Ильи Тимофеевича, 54 лет, поступившего на лечение с диагнозом "хронический бронхит". Пациент скончался на 8-й день пребывания в санатории. Причина смерти по заключению комиссии: неправильно назначенное лечение, передозировка препарата. Ответственным за лечение пациента был назначен врач Ларин Виктор Семенович».
В составе комиссии, проводившей расследование, среди прочих значилась фамилия ординатора Крупина Бориса Николаевича. Соколов остановился на этой записи и перечитал ее снова. Ларин был признан виновным в смерти пациента. Крупин был членом комиссии, которая его осудила. Через три месяца после этого Ларин официально умер. А еще через восемь лет Крупин начал каждую пятницу отправлять ему деньги. Соколов закрыл журнал и долго сидел молча, глядя на стену с полками.
Потом достал блокнот и записал три вопроса, которые нужно было проверить в первую очередь. Первый: кто на самом деле получал эти деньги, если Ларин мертв? Второй: что именно произошло с пациентом Морозовым в 1960 году и была ли вина Ларина настоящей? Третий: почему Крупин хранил квитанции в сейфе, а не уничтожил их? Ведь это были прямые улики против него самого. Он вышел из архива и поднялся на первый этаж, где его уже ждал заместитель главврача Николай Федорович Басов.
Мужчина лет пятидесяти пяти с круглым лицом и очень аккуратным пробором. Басов явно нервничал и явно пытался это скрыть. Он улыбался чуть шире, чем нужно, и слишком активно предлагал чай. Соколов отказался от чая и попросил Басова рассказать о Крупине. Каким он был главврачом, были ли у него конфликты с кем-то из персонала или руководства. Замечал ли Басов что-то необычное в его поведении в последнее время. Басов начал отвечать охотно и многословно.
Он говорил о том, что Крупин был опытным руководителем, что все его уважали, что никаких конфликтов не было и в помине. Но когда Соколов спросил, не изменилось ли что-то в поведении Крупина за последние несколько недель, Басов на мгновение запнулся и потом сказал, что Борис Николаевич в последнее время выглядел немного уставшим, но это можно было списать на загруженность перед осенним отчетом. Соколов спросил напрямую, не казалось ли Басову, что Крупин чего-то боится.
Басов посмотрел на него с удивлением, которое было немного слишком театральным, и сказал, что нет. Ничего такого он не замечал. Соколов поблагодарил его и попросил список всех сотрудников, которые работали в санатории в 1960-м и 1961-м годах и продолжают работать здесь до сих пор. Басов сказал, что подготовит список к вечеру. Соколов вышел на территорию санатория, пошел по дорожке к главному корпусу, думая о том, что в этом деле уже слишком много людей говорят немного больше, чем знают, и немного меньше, чем могли бы сказать.
Он зашел в процедурный корпус и попросил показать ему медицинские записи о последних днях Крупина. Медсестра принесла журнал приема и выдачи лекарств и личную медицинскую карту главврача. Соколов просмотрел карту. Да, хроническая ишемическая болезнь сердца. Препараты назначены терапевтом городской поликлиники еще в 1974 году. Последний осмотр был в июне 1976-го, замечаний не было. Все выглядело правдоподобно.
Но потом Соколов посмотрел на журнал выдачи лекарств и увидел, что в пятницу вечером, то есть в тот самый день, когда была отправлена последняя квитанция, Крупин получил свою обычную дозу препарата и расписался в журнале. Подпись была твердой, ровной, рука не дрожала. Это был человек, который в пятницу вечером был в полном порядке. Получил лекарство, расписался и, судя по всему, собирался спокойно продолжать работу. А в понедельник утром его нашли мертвым в кресле.
Соколов попросил уточнить, когда именно в пятницу Крупин получил лекарство. Медсестра посмотрела в журнал и сказала:
– В восемнадцать часов тридцать минут.
Соколов записал это и спросил, видел ли кто-нибудь Крупина после этого времени в пятницу. Медсестра подумала и сказала, что не знает, но уборщица Тамара обычно убирала кабинет главврача по вечерам в пятницу и могла его видеть. Соколов нашел уборщицу Тамару в подсобном помещении первого этажа. Это была пожилая женщина лет шестидесяти, очень спокойная и немногословная. Она сказала, что в пятницу пришла убираться в кабинет главврача около семи вечера, но дверь была закрыта изнутри, и она решила прийти позже.
Около девяти вечера она снова подошла к кабинету, и дверь уже была открыта, но внутри было темно и никого не было. Она убралась и ушла домой. Соколов спросил, а до того, как она пришла в семь, видела ли она кого-то в коридоре рядом с кабинетом главврача. Тамара подумала и сказала, что видела одного человека, незнакомого, которого раньше в санатории не встречала. Он шел по коридору в сторону кабинета Крупина. Соколов попросил описать его.
Тамара сказала:
– Пожилой мужчина, высокий, худой, шел немного прихрамывая и опирался на трость. На нем был серый пиджак, и он нес старый кожаный портфель.
Соколов спросил, есть ли какие-то особые приметы у портфеля. Тамара сказала, что портфель был темно-коричневый, потертый, и на нем были металлические буквы. Она запомнила, потому что специально посмотрела. Буквы «В» и «Л». Соколов остановился и снова посмотрел в блокнот. Виктор Ларин. Инициалы совпадали. Человек с тростью и портфелем с инициалами «ВЛ» пришел в санаторий в пятницу вечером и направился к кабинету главврача.
В пятницу уже была отправлена последняя квитанция с переводом денег на имя Ларина. В воскресенье или в ночь с субботы на воскресенье Крупин умер. Соколов спросил у Тамары, видела ли она, как этот человек вышел из санатория. Она сказала, что нет, больше его не видела. Соколов вышел на крыльцо и закурил, глядя на территорию санатория. Официальная версия говорила: несчастный случай, сердце. Но теперь у него было кое-что другое.
Был мертвый человек, который получал деньги. Был живой человек, который эти деньги платил и при этом хранил все квитанции, как будто они были ему зачем-то нужны. Был незнакомец с портфелем с инициалами умершего врача, который пришел в санаторий в тот самый вечер. И была смерть, которая наступила через двое суток после всего этого. Соколов затушил сигарету, вернулся в здание и попросил соединить его с прокуратурой в Калуге, откуда приходили все почтовые переводы.
Ему нужно было узнать одно: кто и по какому документу получал эти деньги на калужском почтовом отделении все эти семь лет? Ответ из Калуги пришел на следующий день, и он оказался именно таким, каким Соколов его и ожидал. Только немного хуже. Начальник калужского почтового отделения номер семь подтвердил по телефону, что переводы на имя Ларина Виктора Семеновича действительно поступали регулярно и выдавались получателю каждую пятницу без исключений.
Получателем значился не сам Ларин, а некий Ларин Геннадий Алексеевич, тридцати четырех лет, проживающий в Калуге по улице Кирова, дом 12, квартира 3, который предъявлял при каждом получении доверенность, выписанную на его имя якобы от дяди Ларина Виктора Семеновича. Соколов попросил уточнить, как была оформлена эта доверенность и кто ее заверял. Начальник отделения сказал, что доверенность была заверена нотариально, печать стояла городского нотариуса Калуги.
Все выглядело законно, и у почтовых работников не было никаких оснований отказывать в выдаче денег. Соколов поблагодарил, положил трубку и сразу набрал коллегу в калужской прокуратуре, с которым был знаком по одному старому делу. Он попросил навести справки о Геннадии Ларине и как можно быстрее выяснить, кто такой этот человек, где работает, чем живет и что вообще известно о его связях с покойным дядей Виктором.
Пока ждал ответа из Калуги, Соколов вернулся к архивным делам санатория и начал изучать историю с пациентом Морозовым, которая произошла в 1960 году и стоила Ларину карьеры и, судя по документам, жизни. В архивном журнале расследований было указано только самое основное: пациент поступил, пациент умер, виновным признан Ларин. Подробностей не было. Соколов запросил у Зинаиды Ивановны полное дело по этому расследованию, если оно сохранилось.
Она долго искала и в конце концов принесла папку, на которой было написано от руки: «Морозов И.Т., внутренняя проверка 1960». Папка была тонкой, внутри лежало всего несколько листов: протокол заседания комиссии, акт о смерти пациента, справка о назначенном Лариным лечении и итоговые заключения комиссии. Соколов читал медленно и внимательно. Пациент Морозов, 54 года, поступил в санаторий в октябре 1960 года с диагнозом «хронический бронхит в стадии ремиссии», то есть на профилактическое лечение, а не на серьезное.
Ларин назначил ему стандартный курс: физиотерапия, ингаляции, общеукрепляющие препараты. На 8-й день у пациента резко ухудшилось состояние. Его перевели в процедурный корпус, но через несколько часов он скончался. По заключению комиссии, причиной смерти стало неправильное применение одного из препаратов, конкретно сульфаниламидного средства, которое было назначено Ларином и при индивидуальной непереносимости могло вызвать тяжелую реакцию.
Комиссия пришла к выводу, что Ларин не провел необходимую проверку на переносимость препарата перед назначением. Заключение подписали шесть человек. В том числе Крупин Борис Николаевич, ординатор, 28 лет. Соколов перечитал состав комиссии еще раз. Шесть подписей. Пятеро из шести к тому времени, очевидно, уже умерли или ушли на пенсию, потому что их фамилий не было в списке нынешних сотрудников санатория. А вот шестая подпись принадлежала человеку, который работал здесь до сих пор.
Это был не Крупин и не Басов. Это была Зинаида Ивановна Семина, которая в 1960 году работала не санитаркой, как она сама сказала Соколову, а младшей медсестрой процедурного кабинета и входила в состав комиссии по расследованию смерти Морозова. Соколов поднялся со стула, вышел из архива и нашел Зинаиду Ивановну в коридоре первого этажа. Он показал ей документ и спросил напрямую, почему она сказала, что была санитаркой, а не медсестрой, и почему не упомянула, что входила в состав той самой комиссии.
Зинаида Ивановна долго смотрела на документ, потом подняла глаза и сказала, что просто не посчитала это важным. Соколов сказал ей, что она неправильно оценила ситуацию, что это очень важно, и попросил ее рассказать подробно, что именно происходило во время расследования в 1960 году и что она помнит о смерти пациента Морозова. Она попросила разрешение сесть. Они нашли два стула в коридоре, и она начала говорить, сначала медленно, потом все быстрее, как будто долго держала это в себе и теперь решила наконец выговориться.
Она сказала, что тогда, в 1960 году, все в санатории знали: Морозов был непростым пациентом. Его прислали по направлению из Москвы, у него были хорошие связи, он занимал какую-то должность в областном управлении. Точно она уже не помнит какую. После его смерти сразу приехали люди из области и дали ясно понять, что кто-то должен ответить. Ларин был лечащим врачом и, по всей видимости, самым удобным вариантом для того, чтобы закрыть дело быстро и без лишнего шума.
Зинаида Ивановна сказала, что она тогда не была уверена в виновности Ларина, что препарат был назначен правильно и что реакция пациента была непредсказуемой. Такое случалось и раньше с другими больными без всякой врачебной ошибки. Но комиссия проголосовала за то, что Ларин виновен, и все подписали заключение, потому что так было нужно. Соколов спросил, а как вел себя сам Ларин во время этого расследования.
Зинаида Ивановна сказала, что он был очень тихим, почти не возражал, и это всех удивило, потому что обычно он был человеком с твердым характером. Она добавила, что через несколько недель после заключения комиссии Ларин уволился по собственному желанию, а еще через два месяца пришло извещение о его смерти. Соколов спросил, кто принес извещение и кто его видел. Зинаида Ивановна сказала, что извещение пришло письмом, его вскрыл тогдашний главврач Дементьев и он же сообщил персоналу. Самого письма она не видела.
После разговора с Зинаидой Ивановной Соколов снова вернулся в архив и поискал личное дело Дементьева. Дементьев Николай Петрович ушел на пенсию в 1968 году, жил по последнему известному адресу в Туле. Соколов записал адрес, понимая, что до Тулы добраться не скоро, но разговор с Дементьевым был теперь необходим. Во второй половине дня позвонил коллега из Калуги. Он сообщил следующее.
Ларин Геннадий Алексеевич, 34 года, работает механиком на автобазе номер 3. Живет один, не женат, ни в чем предосудительном замечен не был. Характеризуется по месту работы нормально. По данным домовой книги прописан по адресу: Кирова, 12, квартира 3, с 1971 года. До этого жил в Орле. Родственники: мать умерла в 1968 году, отец неизвестен. Из установленных родственников числится только дядя по материнской линии — Ларин Виктор Семенович, официально умерший в 1961 году.
Соколов попросил коллегу съездить к Геннадию Ларину домой, поговорить с ним неофициально и посмотреть на обстановку в квартире. Коллега немного поворчал, но согласился. Отчет пришел на следующее утро, и он оказался неожиданным. Коллега сказал, что Геннадий Ларин встретил его спокойно, отвечал на вопросы без нервозности, объяснил получение денег просто. Дядя Витя, по его словам, не умер, а уехал куда-то далеко. Он сам точно не знает куда и изредка присылает деньги через него, потому что не хочет, чтобы его беспокоили.
Геннадий сказал, что давно уже не имел с дядей никакой связи и только получал переводы на почте по доверенности. Коллега добавил одну деталь, которую он отметил отдельно. В комнате Геннадия на полке между обычными книгами стоял медицинский справочник издания 1958 года, явно старый и зачитанный, с торчащими из него бумажками-закладками. Такие справочники были в обиходе у врачей того времени. У механика автобазы он смотрелся странно.
Коллега снял его с полки якобы случайно и пролистал немного. На полях карандашом были сделаны пометки аккуратным мелким почерком, явно не рукой Геннадия, который в присутствии коллеги написал несколько слов, и почерк у него был совершенно другой. Соколов попросил коллегу по возможности сфотографировать несколько страниц с пометками и переслать ему. К вечеру фотографии пришли. Соколов рассмотрел их внимательно.
Пометки на полях справочника касались нескольких тем: дозировки сульфаниламидных препаратов, реакции на них при индивидуальной непереносимости и симптомов отравления. Именно этот класс препаратов фигурировал в деле о смерти пациента Морозова в 1960 году, именно за неправильное назначение которых был обвинен Ларин. Кто-то изучал этот вопрос очень внимательно и делал заметки в книге, которая хранилась у племянника Ларина.
Соколов сидел над фотографиями долго и думал об одном. Если Ларин действительно жив, если он инсценировал свою смерть в 1961 году после того, как его несправедливо обвинили в гибели пациента, то зачем он все эти годы изучал материалы именно по тому делу? Это не было просто академическим интересом. Человек, который прячется под чужим именем и получает деньги через племянника, не изучает медицинские справочники из любопытства. Он либо готовился что-то доказать, либо готовился что-то сделать.
Соколов взял чистый лист и записал все, что знал к этому моменту о жизни Ларина после официальной смерти. Получал деньги от Крупина семь лет. Жил где-то неизвестно. Использовал племянника как посредника. Хранил у него медицинскую литературу с пометками. Лично приехал в санаторий в пятницу вечером, и через двое суток Крупин был найден мертвым. Картина складывалась в определенную сторону, но Соколов знал по опыту, что когда картина складывается слишком легко, это обычно означает, что ты смотришь не на ту ее часть.
Он отложил лист и решил, что следующий шаг один. Нужно ехать в Калугу и разговаривать с Геннадием Ларином лично, потому что племянник знал явно больше, чем сказал коллеге при первой встрече. В Калугу Соколов выехал на следующее утро первым поездом и был на месте к одиннадцати часам. Геннадий Ларин жил в обычной пятиэтажке на улице Кирова, в квартире на втором этаже, и дверь открыл почти сразу, как будто ждал или привык открывать не раздумывая.
Это был невысокий плотный мужчина с темными волосами и внимательными глазами, которые сразу оценили Соколова с ног до головы за долю секунды, прежде чем хозяин изобразил на лице спокойное приветствие. Соколов представился, показал удостоверение, и Геннадий без лишних слов пустил его в квартиру. Квартира была чистой и небогатой. Стол, два стула, диван, полка с книгами, на кухне чайник и пара тарелок на сушилке. Ничего лишнего, никаких украшений, никаких фотографий на стенах.
Соколов обратил на это внимание сразу. У большинства людей дома есть хоть несколько фотографий родственников или что-то личное, а здесь было пусто, как в комнате человека, который живет временно или специально не оставляет следов. Они сели за стол, Геннадий предложил чай. Соколов согласился. И пока хозяин возился с чайником, Соколов посмотрел на полку с книгами. Медицинский справочник стоял на том же месте, где его видел калужский коллега, между учебником по механике и толстой книгой по истории СССР.
Соколов подошел к полке, снял справочник и открыл его. Геннадий обернулся от кухни, и, судя по тому, как напряглись его плечи, этого не ожидал, хотя постарался не показать виду. Соколов пролистал несколько страниц с пометками, потом закрыл книгу и положил ее на стол перед собой. Он спросил прямо:
– Чья это книга? Чьи пометки на полях?
Геннадий сказал, что это старая книга дяди Вити, тот оставил ее еще давно, когда заходил последний раз. А пометки — дядины, он всегда так делал, когда читал. Соколов спросил, когда именно дядя заходил последний раз. Геннадий подумал и сказал:
– Года три назад, может четыре, точно не помню.
Соколов спросил, как выглядел дядя при последней встрече. Геннадий описал: высокий, худой, немного хромает, ходит с тростью, носит обычно серый или темный пиджак. Это описание совпадало слово в слово с тем, что рассказала уборщица Тамара о незнакомце в санатории. Соколов не стал говорить об этом вслух, только записал в блокнот и сказал, что ему нужен адрес, по которому живет Виктор Ларин, потому что разговор с ним необходим в рамках расследования.
Геннадий ответил, что не знает адреса, дядя никогда его не давал и объяснял это тем, что живет в разных местах и нигде надолго не задерживается. Соколов посмотрел на него спокойно и сказал, что понимает ситуацию, но что племянник должен понимать: если его дядя жив и если его дядя имеет какое-то отношение к смерти человека в санатории, то молчание сейчас сделает положение самого Геннадия значительно хуже. Геннадий несколько секунд молчал, глядя на стол, потом поднял глаза и сказал, что дядя иногда присылал письма без обратного адреса.
И в последнем письме, которое пришло примерно месяц назад, была написана одна фраза: что он собирается наконец поставить точку в одном старом деле. Больше ничего конкретного в письме не было. Соколов попросил показать это письмо. Геннадий встал, прошел в комнату, выдвинул ящик стола и достал конверт без обратного адреса. Штемпель стоял калужской области, но конкретного города на штемпеле разобрать было нельзя. Внутри конверта действительно был один листок с несколькими строками, написанными тем же мелким, аккуратным почерком, что и пометки в справочнике.
Текст был короткий: «Гена, все хорошо. Скоро это закончится. Я слишком долго ждал, чтобы отступить сейчас. Береги себя». Соколов перечитал письмо дважды, забрал его с собой, выписал Геннадию расписку и уехал на вокзал. В поезде он разложил на столе все, что имел, и попытался выстроить полную картину того, что происходило в жизни Виктора Ларина, начиная с 1960 года. Ларин, опытный врач, в 1960 году был признан виновным в смерти пациента на основании решения комиссии, в которую входил молодой ординатор Крупин.
По мнению как минимум одного члена комиссии, Зинаиды Ивановны, вина Ларина не была очевидной, и назначение преступления не являлось. Но комиссия приняла нужное решение под давлением людей из области. Ларин уволился, а еще через два месяца официально умер, и никто не видел свидетельства о смерти своими глазами, только письмо, которое пришло главврачу. В 1969 году, через восемь лет после официальной смерти, Крупин начал отправлять деньги на имя Ларина через его племянника.
Это означало одно: Крупин знал, что Ларин жив, и платил ему за то, чтобы тот молчал. Вопрос был в том, что именно Ларин мог открыть и что именно Крупин так тщательно скрывал. Соколов вернулся к делу о смерти пациента Морозова и подумал о нем иначе, чем думал до сих пор. Если вина Ларина была сомнительной, если препарат был назначен правильно и комиссию просто нашла удобного виноватого, то что именно произошло с Морозовым на самом деле?
Пациент поступил в нормальном состоянии, на профилактическое лечение, и умер на 8-й день от реакции на препарат, которая при нормальных обстоятельствах должна была быть исключена стандартной проверкой. Но что, если реакция не была случайной? Что если кто-то намеренно дал Морозову этот препарат в дозе, заведомо опасной при его состоянии? Соколов остановился на этой мысли. Морозов занимал должность в областном управлении. Люди из области приехали сразу после его смерти и фактически потребовали найти виноватого.
Это можно было объяснить двумя способами. Первый: чиновники из области хотели прикрыть скандал вокруг смерти своего коллеги и потребовали жертву для отчета. Второй: люди из области приехали не потому, что им было жаль Морозова, а потому что хотели убедиться, что все сделано правильно и концы надежно спрятаны. Это был совершенно другой вариант, и он менял всю картину. Если Морозова убили намеренно, используя лекарства из назначения Ларина, то Ларин был не просто удобной жертвой, а единственным человеком, чья профессиональная репутация делала его идеальным для отвлечения внимания.
Если Ларин это понял, если он разобрался в том, что произошло на самом деле, то у него были реальные основания для шантажа, потому что он мог знать или доказать, кто именно и зачем убил Морозова. Соколов приехал обратно в санаторий уже к вечеру и первым делом снова попросил дело Морозова. Он прочитал медицинскую часть еще раз, теперь видя совсем другое. В акте о смерти было написано: «Острая аллергическая реакция на сульфаниламидный препарат, осложнение на фоне скрытой патологии почек».
Соколов нашел в деле первичную карту Морозова при поступлении. Там стоял диагноз «хронический бронхит», почки не упоминались. Но в акте о смерти патология почек фигурировала как обоснование тяжелой реакции. Это означало: либо Ларин не обследовал пациента как следует и пропустил патологию, либо патология была выявлена уже после смерти и вписана задним числом, чтобы объяснить произошедшее. Соколов позвонил в городскую больницу и попросил соединить с патологоанатомом.
Патологоанатом, который работал в больнице сейчас, в 1960 году там не работал, но пообещал поднять архивные записи о вскрытии за тот период. На следующее утро он перезвонил и сказал, что записи по Морозову существуют и что в них есть кое-что интересное. Патология почек в акте вскрытия описана как умеренный хронический нефрит. То есть изменения, которые существовали давно и должны были проявиться при стандартном обследовании на поступлении. Но в первичной карте Морозова при поступлении нефрит не указан. Обследование почек не проводилось.
Либо Ларин халтурил при приеме пациентов, либо при поступлении Морозова его намеренно не обследовали так, как нужно, потому что кому-то было важно, чтобы назначение сульфаниламидов выглядело безопасным. Соколов закрыл блокнот и долго сидел, глядя в окно. Расследование, которое начиналось как проверка смерти главврача по инструкции, теперь уходило корнями в 1960-е годы и в смерть совершенно другого человека, которую шестнадцать лет назад списали на врачебную ошибку. И оказывалось, что Крупин все это время платил деньги Ларину не просто за то, чтобы тот оставался мертвым официально, а за то, чтобы он молчал о том, что знал о Морозове.
Соколов понял, что теперь ему нужно было найти ответ на вопрос, который раньше даже не приходил ему в голову. Кто такой был Илья Тимофеевич Морозов? Чем именно он занимался в областном управлении? И кому в 1960-м году было выгодно его смерть замаскировать под врачебную ошибку? Выяснить, кем был Морозов, оказалось сложнее, чем Соколов ожидал. В архиве санатория не было ничего, кроме стандартной карточки пациента с именем, возрастом, диагнозом и направившей организацией.
В направлении было выписано областным комитетом здравоохранения, и в графе «место работы» стояло просто «Областное управление», без уточнения отдела или должности. Соколов написал официальный запрос в областной архив с просьбой установить, в каком именно подразделении областного управления работал Морозов Илья Тимофеевич в 1960-м году и какую должность занимал. Пока ждал ответ, он решил разобраться с еще одним вопросом, который не давал ему покоя с самого начала. Почему Крупин хранил квитанции перевода в сейфе, а не уничтожил их?
Соколов обдумывал это снова и снова и в конце концов пришел к единственному объяснению, которое имело смысл. Крупин хранил квитанции намеренно, как доказательство того, что он платил. Это казалось странным, потому что квитанции были уликами против него самого. Но если смотреть с другой стороны, они были также доказательством того, что Ларин жив и что между ними было соглашение. Иными словами, Крупин держал квитанции не как архив расходов, а как страховку. Если бы с ним что-то случилось, эти бумаги указывали бы на Ларина.
Значит, в какой-то момент Крупин начал бояться не только огласки, но и самого Ларина. Соколов поехал в городскую администрацию и попросил разрешения поговорить с кем-то, кто мог помнить областные дела начала 60-х годов. Его направили к бывшему сотруднику отдела кадров областного исполкома, пенсионеру Сергею Васильевичу Громову, которому было уже за семьдесят, но который, по словам секретаря, помнил все и всех. Громов жил недалеко от центра в небольшом доме с садом и принял Соколова охотно, как человек, который рад любому поводу поговорить о прошлом.
Соколов спросил о Морозове. Громов помолчал секунду, потом сказал, что да, помнит такого. И произнес это так, как говорят о человеке, воспоминания о котором не самые простые. Морозов работал в отделе по контролю за хозяйственной деятельностью предприятий, был ревизором и по должности своей имел доступ к финансовым документам целого ряда заводов и предприятий области. Громов сказал, что Морозов был человеком дотошным и принципиальным, что его не любили именно за это, потому что он не умел смотреть сквозь пальцы на то, на что все остальные давно привыкли смотреть именно так.
За несколько месяцев до своей смерти Морозов, по словам Громова, работал на ревизии одного крупного предприятия и, судя по всему, нашел там что-то серьезное. Соколов спросил, что именно он нашел. Громов пожал плечами, сказал, что точно не знает. Это не было его делом, но по коридорам тогда ходили разговоры о крупных хищениях и о том, что в деле замешаны люди с именами и связями. После смерти Морозова ревизия была закрыта, результаты засекречены, и больше к этой теме никто не возвращался.
Соколов спросил, кто руководил тем предприятием, которое проверял Морозов. Громов немного поколебался, а потом назвал имя: Аркадий Семенович Валуев, директор машиностроительного завода имени Октября. Человек влиятельный и хорошо известный в области. Соколов записал имя и спросил, работает ли Валуев до сих пор. Громов сказал, что нет. Валуев умер в 1971 году, но его сын, Павел Валуев, сейчас занимает приличную должность в городском плановом комитете.
Соколов поблагодарил Громова и уехал, понимая, что дело разворачивается в совершенно новом направлении. Теперь картина выглядела так. В 1960 году ревизор Морозов копал под директора завода Валуева и почти наверняка нашел доказательства хищений в крупном размере. Морозов умер в санатории при обстоятельствах, которые были списаны на врачебную ошибку и закрыты без настоящего расследования. Врача Ларина, лечившего Морозова, быстро обвинили и убрали из профессии. Ревизия была закрыта. Все концы были спрятаны аккуратно и быстро.
Вопрос был в том, какую роль во всем этом играл Крупин, молодой ординатор, который входил в комиссию и голосовал за обвинение Ларина. Случайно ли он оказался в той комиссии или его поставили туда намеренно? И знал ли Крупин в 1960 году, что Морозова убили, или только потом узнал от Ларина? Соколов вернулся в санаторий и попросил личное дело Крупина с самого начала его работы. В деле было все. Поступил ординатором в 1958 году. В 1963 году стал заведующим терапевтическим отделением. В 1970 году назначен главврачом.
Ничего необычного — стандартная карьера. Но Соколов обратил внимание на один документ. В 1962 году, то есть через год после официальной смерти Ларина, Крупин получил внеплановую прибавку к зарплате с формулировкой «за особые заслуги в обеспечении работы учреждения». Подписал приказ тогдашний главврач Дементьев. Особые заслуги 29-летнего ординатора, который работал в санатории четыре года, никак не объяснялись. И это было странно. Соколов отложил дело и решил, что разговор с Дементьевым в Туле стал теперь не просто желательным, а обязательным.
Он позвонил в Тульскую прокуратуру и попросил коллег проверить, жив ли еще Дементьев и по какому адресу проживает. Ответ пришел через два часа. Дементьев Николай Петрович, 81 год, жив, проживает по прежнему адресу. Здоровье слабое, из дома почти не выходит. Соколов договорился о поездке в Тулу на следующий день и уже собирался уходить из санатория, когда его нашел заместитель главврача Басов и сообщил кое-что, о чем, по его словам, забыл упомянуть раньше.
Соколов остановился и посмотрел на него внимательно, потому что люди, которые забывают упомянуть важное в начале расследования и вспоминают об этом через несколько дней, обычно делают это не случайно. Басов сказал, что примерно за месяц до своей смерти Крупин получил письмо, которое очень его расстроило. Басов случайно видел главврача сразу после того, как тот прочитал это письмо. Крупин сидел в кабинете бледный, письмо держал в руках, а когда Басов заглянул по какому-то делу, Крупин убрал письмо в ящик стола и ничего не объяснил.
Только сказал, что все в порядке, хотя было очевидно, что это не так. Соколов спросил, куда делось это письмо. Басов сказал, что не знает, в вещах Крупина его не нашли, и он не видел, чтобы главврач его уничтожил, но и среди бумаг оно не попалось. Соколов вернулся в кабинет Крупина и осмотрел его еще раз. На этот раз методично, проверяя каждый ящик, каждую папку и каждый конверт в шкафу. Письма он не нашел, но в самом дальнем углу нижнего ящика, под стопкой чистых бланков, он нашел небольшой клочок бумаги, оторванный явно в спешке.
Как будто кто-то разрывал письмо, и один кусочек случайно остался. На клочке было написано всего несколько слов, разобрать удалось не все: «Доказательства у меня, если не...» Дальше текст обрывался. Почерк был мелким и аккуратным. Тот самый почерк, что в справочнике и в письме племяннику. Ларин писал Крупину за месяц до смерти главврача и сообщал, что у него есть доказательства. Доказательства чего именно, из клочка было непонятно, но смысл угрозы был очевиден из неполного текста.
Соколов убрал клочок в конверт, подумал о том, что теперь версия смерти Крупина от сердечного приступа выглядела совсем неубедительно. Человек, получивший угрожающее письмо за месяц до смерти, человек, которому угрожали доказательствами, человек, который хранил страховочные квитанции в сейфе, потому что боялся именно этого, умер тихо и аккуратно от сердечного приступа ровно через двое суток после того, как получатель его денег лично приехал в санаторий. Соколов попросил связаться с судебно-медицинской экспертизой и уточнить, было ли при вскрытии тела Крупина проведено токсикологическое исследование.
Ему ответили, что нет, поскольку смерть изначально была квалифицирована как естественная, и токсикологию не назначали. Соколов потребовал провести дополнительную экспертизу немедленно, пока еще не поздно. Судебно-медицинский эксперт поворчал, но согласился, сказал, что результаты будут через трое суток. Соколов записал это в блокнот и вычеркнул формулировку «сердечный приступ» из своей рабочей версии окончательно.
На следующее утро Соколов поехал в Тулу. Дементьев жил в небольшом частном доме на окраине города, и дверь ему открыла пожилая женщина, которая оказалась сиделкой. Она сказала, что Николай Петрович не очень хорошо себя чувствует, но принять может, если ненадолго. Соколов вошел в дом и прошел в комнату, где на кровати у окна лежал очень старый и очень худой человек, накрытый одеялом до пояса. Дементьев выглядел плохо, но глаза у него были живыми и внимательными. И когда Соколов представился и объяснил, зачем приехал, старик не удивился и не занервничал, а только долго посмотрел на него и сказал:
– Я ждал, что рано или поздно кто-нибудь приедет с этим вопросом.
Соколов сел рядом и попросил рассказать все, что Дементьев помнит о смерти пациента Морозова в 1960 году и о том, как складывалось дело Ларина. Дементьев попросил сиделку выйти, дождался, пока закроется дверь, и начал говорить медленно, останавливаясь, чтобы отдышаться, но при этом последовательно и точно, как человек, который давно мысленно проговорил это много раз и теперь просто воспроизводит готовый текст. Он сказал, что в октябре 1960 года к нему пришли двое мужчин, которых он прежде не видел. Представились сотрудниками областного комитета и попросили о встрече без свидетелей.
На этой встрече они сказали прямо и без лишних слов: пациент Морозов умрет в санатории в ближайшие дни. Задача Дементьева как главврача — сделать так, чтобы смерть была оформлена как следствие врачебной ошибки, а виновным оказался конкретный врач. Имя Ларина они назвали сами. Дементьев сказал, что попытался возразить, что это невозможно, что у него нет оснований винить Ларина, который работал правильно. Ему объяснили, что основания будут созданы, что в комиссию войдут нужные люди и что его задача — только подписать итоговые заключения и потом помалкивать.
Дементьев подписал. Он говорил об этом без попытки оправдаться, просто как о факте, и Соколов не стал его перебивать. Дементьев сказал, что после смерти Морозова все произошло именно так, как ему и говорили. Комиссия была собрана быстро, большинство ее членов уже знали, каким должен быть результат, и только двое или трое действительно пытались разобраться. Ларин на заседаниях комиссии защищался вяло, почти не возражал, что очень удивило Дементьева, потому что он знал Ларина как человека с характером.
Потом Ларин уволился, а еще через два месяца Дементьев получил письмо от какого-то дальнего родственника Ларина, в котором сообщалось, что тот скончался. Соколов спросил напрямую, проверял ли Дементьев, действительно ли Ларин умер. Дементьев покачал головой и сказал, что нет, не проверял. И что, если честно, тогда был рад такому исходу, потому что живой Ларин был для него источником постоянного беспокойства, а мертвый закрывал тему окончательно.
Соколов спросил, кто из людей, пришедших к нему в 1960 году с предложением, которое нельзя было отклонить, был ему известен по имени. Дементьев сказал, что одного из них он видел потом несколько раз и узнал, что тот работает в областном управлении на хозяйственных делах. Фамилию он не помнил точно, но именно Валуевым его однажды называли. Аркадий. Соколов спросил:
– Аркадий Валуев, директор машиностроительного завода?
Дементьев посмотрел на него с удивлением и сказал, что не знал его должности, но Аркадием того человека точно называли. Соколов поблагодарил старика, попрощался и вышел. В машине он сидел несколько минут и думал о том, что теперь вся схема была видна достаточно отчетливо. Валуев организовал убийство Морозова, который копал под его хищения. Дементьев был вынужден обеспечить прикрытие через санаторий и комиссию. Ларин стал удобной жертвой, которую назначили виновной.
Но Ларин, судя по всему, не просто принял свое поражение и не умер в 1961 году, а исчез намеренно. Понял, что именно произошло с Морозовым, и начал собирать доказательства. На это ушло несколько лет. К 1969 году у него было достаточно, чтобы прийти к Крупину и сказать: «Плати, или я все открою». Крупин платил семь лет, а потом что-то изменилось. И Ларин решил, что деньги его больше не устраивают. Соколов вернулся в санаторий, и там его уже ждали двое.
Первым был начальник районного отдела милиции майор Горелов. Плотный мужчина с хмурым лицом, который сразу сообщил, что дело о смерти Крупина официально числится как несчастный случай и что дополнительная токсикологическая экспертиза была назначена без согласования с ним, а это нарушение порядка. Соколов спокойно объяснил, что экспертиза назначена в рамках прокурорской проверки, которую он ведет, и что это его полное право. Горелов сказал, что хотел бы получить все материалы проверки для ознакомления.
Соколов сказал, что материалы являются рабочими документами прокуратуры и будут переданы в установленном порядке по завершении работы. Горелов смотрел на него без приязни и наконец сказал прямо, что расследование создает ненужный шум вокруг смерти уважаемого человека и что люди в санатории нервничают. Соколов ответил, что понимает это, но что ненужный шум возникает обычно там, где есть что скрывать, после чего попрощался с Гореловым и прошел мимо него в здание.