Второй человек, который ждал Соколова, был моложе и представился помощником Павла Валуева из городского планового комитета. Он сказал, что Павел Аркадьевич Валуев узнал о том, что следователь прокуратуры интересовался его отцом в связи с делами 60-х годов, и хотел бы встретиться лично, чтобы ответить на любые вопросы и помочь расследованию. Соколов посмотрел на помощника и подумал, что предложение встретиться звучит вежливо, но появление этого человека здесь и сейчас означало только одно.
Информация о том, куда движется расследование, утекала очень быстро и по очень конкретному каналу. Он сказал помощнику, что встреча возможна, но только в официальном порядке и только после того, как Валуев получит официальную повестку, после чего попросил его покинуть территорию санатория. Помощник ушел, и Соколов стоял на крыльце и думал о том, что расследование, которое он вел тихо и методично, теперь явно кого-то встревожило настолько, что в дело пошли сразу два человека в один день. Горелов давил с одной стороны, Валуев слал гонца с другой.
Это означало, что кто-то следил за его работой достаточно внимательно, чтобы реагировать в режиме реального времени. Соколов позвонил в прокуратуру и доложил своему руководителю о ходе дела, о том, что смерть Крупина, по всей видимости, не является естественной, и о том, что расследование затрагивает события шестнадцатилетней давности, включая возможное убийство ревизора Морозова и последующее сокрытие этого преступления.
Руководитель выслушал его и ответил, что все это звучит серьезно, но что любые действия, связанные с именами людей из городского и областного руководства, должны быть согласованы. Что торопиться не надо, и что Соколов должен сначала получить результаты экспертизы, прежде чем двигаться дальше.
Соколов положил трубку и понял, что первый сигнал торможения пришел уже от своих. Он не удивился, но отметил это как важный факт. Кто-то уже успел позвонить или написать наверх, и наверху уже знали, что дело движется в неудобную сторону. Вечером того же дня Соколов получил еще один неожиданный сигнал. К нему в гостиницу, где он останавливался на время работы, подошла молодая женщина, которая назвала свое имя — Нина Крупина, дочь покойного главврача.
Она сказала, что узнала о его расследовании от знакомых в санатории и что хотела поговорить лично, потому что есть кое-что важное, о чем она не решалась говорить раньше. Соколов пригласил ее сесть и попросил рассказывать все по порядку. Нина сказала, что отец в последние месяцы перед смертью был очень напуган, что она это чувствовала при каждом разговоре с ним, хотя он ничего ей не объяснил. Незадолго до смерти он позвонил ей поздно вечером и сказал только одну фразу: если с ним что-то случится, она должна найти в его вещах конверт с надписью «Для Нины» и сохранить его, никому не отдавая, пока не придет человек из прокуратуры.
Нина достала из сумки конверт и положила его на стол перед Соколовым. Конверт был запечатан, и надпись «Для Нины» была сделана рукой Крупина. Соколов вскрыл его осторожно, внутри лежал один сложенный лист бумаги. На листе убористым почерком Крупина было написано признание на двух страницах, датированное июлем 1976 года, то есть за месяц до его смерти. В этом признании Крупин писал все. И смерть Морозова, и роль Валуева-старшего, и то, как его самого вынудили войти в комиссию и проголосовать против Ларина.
И то, что Ларин потом появился живым и потребовал денег за молчание. И то, что он платил семь лет. И то, что в июле получил от Ларина письмо с требованием уже не денег, а чего-то другого. Последнее Крупин в записке не уточнял. Только писал, что Ларин хочет больше, чем просто деньги, и что он, Крупин, не знает, чем это закончится. Но хочет, чтобы правда стала известна хотя бы после его смерти. Соколов дочитал до конца, сложил лист обратно в конверт и посмотрел на Нину.
Она сидела напротив и ждала. Соколов сказал ей, что она поступила правильно, что это очень важный документ, и попросил ее пока никому не говорить об этом разговоре. Нина кивнула и ушла. Соколов остался один с конвертом в руках и с пониманием того, что Ларин в своем последнем письме Крупину требовал не денег. Он требовал чего-то другого. И именно это «что-то» стоило Крупину жизни. Результаты токсикологической экспертизы пришли через трое суток, и они подтвердили то, что Соколов уже предполагал.
В крови Крупина было обнаружено повышенное содержание сердечного гликозида, который при его заболевании и при превышении дозы вызывал именно ту картину, которую зафиксировали врачи. Остановка сердца без видимых внешних следов насилия, без борьбы, без шума. Человек просто переставал дышать. И если не знать, что искать, это выглядело как обычная смерть от больного сердца. Эксперт написал в заключении осторожное: «Не исключается возможность намеренного введения или подмешивания препарата в дозе, несовместимой с жизнью».
Соколов позвонил руководителю в прокуратуру и сообщил о результатах. На этот раз разговор был другим. Руководитель уже не говорил про осторожность и согласование, а сказал, что дело нужно оформлять официально как уголовное и что Соколов должен действовать строго по процедуре и докладывать каждый шаг. Соколов понял, что публичное давление с одной стороны и признание Крупина с другой сделали свое дело, и теперь у руководства не было возможности тихо закрыть историю.
Он оформил все материалы, приобщил признание Крупина к делу и официально возбудил уголовное дело по статье об умышленном убийстве. Первым делом после этого Соколов снова поехал в Калугу, потому что именно там был Геннадий Ларин и именно через него шла единственная ниточка к живому Виктору Ларину. На этот раз разговор был другим с самого начала. Соколов показал Геннадию постановление о возбуждении уголовного дела, объяснил, что смерть Крупина официально признана убийством, и что Геннадий, как человек, систематически получавший деньги по поручению подозреваемого, обязан дать полные показания.
Геннадий сидел напротив него за кухонным столом, смотрел на постановление и молчал довольно долго. Потом поднял глаза и спросил, что будет с дядей, если он скажет, где тот живет. Соколов ответил честно:
– Это зависит от того, что именно произошло в санатории, и сейчас единственный способ помочь дяде, если ему есть чем оправдаться, — это дать ему возможность говорить с прокуратурой самому, а не прятаться.
Геннадий еще немного помолчал, потом встал, прошел в комнату, вернулся с листком бумаги, на котором был написан адрес. Деревня Лопатино, Калужская область, 70 километров от города. Дом на краю деревни, хозяйство числится на имя местного жителя Федотова, но там живет дядя под именем Виктор Федорович Громов. Соколов взял листок и спросил, когда именно Геннадий узнал этот адрес. Геннадий сказал, что около трех лет, с тех пор как дядя однажды написал его в письме на случай крайней необходимости.
Соколов спросил, что означало «крайняя необходимость» по мнению дяди. Геннадий сказал, что дядя написал просто: «Если я не выйду на связь больше двух месяцев, приезжай и проверь». Соколов попросил Геннадия не звонить дяде и не предупреждать его о том, что произошел этот разговор, и пообещал, что в случае содействия следствию это будет учтено. Геннадий кивнул, но по его лицу было видно, что он не вполне уверен, правильно ли поступает. Соколов выехал в Лопатино в тот же день, взяв с собой сотрудника калужской прокуратуры.
Деревня оказалась маленькой, дворов тридцать, и дом на краю нашли без труда по описанию Геннадия: крайняя правая сторона, с большим огородом и старой яблоней у забора. Соколов постучал в дверь и подождал. За дверью было тихо, примерно с полминуты. Потом послышались шаги, медленные и неровные, как будто человек шел с трудом или опираясь на что-то. Дверь открылась, и в проеме стоял высокий худой старик с тростью. В сером пиджаке, с очень прямой спиной и с лицом человека, которого ничего уже не удивляет.
Соколов назвал его по настоящему имени:
– Ларин Виктор Семенович.
Старик посмотрел на него несколько секунд и сказал спокойно:
– Входите.
Они сидели за столом в небольшой комнате, и Ларин говорил без адвоката, без запирательств и без попыток что-то скрыть. Соколов слушал и только иногда уточнял детали. Ларин рассказал все, начиная с 1960 года. Он сказал, что с первого дня расследования понял, что его подставили, что вина Морозова в ухудшении здоровья была надуманной, потому что он сам видел пациента каждый день и знал его состояние. Он молчал во время заседания комиссии не потому, что смирился, а потому что понял: возражать бессмысленно. Решение уже принято, и если он начнет кричать о заговоре, его просто закроют в психиатрической больнице и закроют навсегда.
Поэтому он подождал. Уволился тихо, уехал из города, дал всем думать, что умер, и начал работать. Следующие несколько лет он жил в деревнях Калужской области, лечил людей неофициально и параллельно по кусочку собирал информацию о том, что именно происходило с ревизией Морозова и кто стоял за его смертью. Соколов спросил, каким образом он собирал эту информацию, не имея ни документов, ни официального статуса. Ларин ответил, что люди в деревнях разговорчивы, бывшие работники завода Валуева жили повсюду, что несколько из них были его пациентами и со временем рассказали ему достаточно.
Один из бывших бухгалтеров завода, которого Ларин лечил от давления в 1966 году, рассказал ему, как именно работала схема хищений на заводе Валуева и как Морозов вышел на нее во время ревизии. Этот бухгалтер умер в 1968 году, но перед смертью написал несколько страниц о том, что знал, и отдал их Ларину. Ларин хранил эти страницы все эти годы. Соколов попросил показать документы. Ларин встал, прошел к печи, отодвинул ее от стены на несколько сантиметров, и за ней оказалась небольшая ниша, в которой стояла жестяная коробка из-под чая.
В коробке лежали несколько сложенных листов, написанных от руки, и одна фотография. Соколов взял фотографию и посмотрел на нее. На снимке, сделанном явно скрытой камерой и немного размытом, были видны двое мужчин, стоящих у машины. Одного из них Соколов не знал. Другой, судя по описанию, мог быть Аркадием Валуевым. Ларин подтвердил, что это Валуев. Фотографию сделал тот самый бухгалтер в 1960 году, незадолго до смерти Морозова. На снимке Валуев разговаривал с человеком, которого бухгалтер описал как «связного между заводом и областным руководством». Человека, через которого шли деньги.
Соколов убрал фотографию и листы в папку и спросил у Ларина о Крупине. Ларин помолчал, потом сказал, что в 1969 году решил, что пора использовать то, что собрал. Он выбрал Крупина не случайно. Тот был единственным членом той комиссии, кто сделал карьеру и занял видное место. Остальные либо умерли, либо ушли на незаметные должности. Крупин же стал главврачом, и значит, ему было что терять. Ларин пришел к нему и предложил простое соглашение: двадцать пять рублей в неделю, и Ларин молчит обо всем, что знает.
Крупин согласился сразу, почти без возражений, что само по себе было красноречиво. Человек, у которого нет ничего на совести, так быстро не соглашается. Соколов спросил, что изменилось в этом году, почему Ларин написал Крупину иное требование. Ларин ответил медленно и с усилием, как будто именно это давалось ему тяжелее всего. Он сказал, что узнал в начале 1976 года, что сын Валуева, Павел, готовится к повышению и переходу на областной уровень. Для Ларина это означало, что история с убийством Морозова получит еще одно поколение защиты.
Еще двадцать или тридцать лет покоя для тех, кто это совершил. Ларин сказал, что ему семьдесят три года и что он не мог ждать еще двадцать лет, потому что просто не доживет. Поэтому он написал Крупину и потребовал не денег, а документального признания, написанного и подписанного, о том, что именно произошло с Морозовым в 1960 году и кто участвовал в этом деле. Ларин хотел получить этот документ, чтобы передать его в прокуратуру уже с двумя источниками: показаниями бухгалтера и признанием Крупина.
Соколов спросил, и что ответил Крупин? Ларин сказал, что Крупин на письмо не ответил, и тогда Ларин приехал в санаторий лично в ту пятницу, чтобы поговорить с глазу на глаз. Он пришел в кабинет, они разговаривали около часа, и Крупин в итоге согласился написать признание, но попросил три дня. Ларин уехал. Через двое суток Крупин умер. Соколов слушал это и думал о том, что Ларин рассказывал все очень подробно и очень последовательно. Не путался, не уходил от ответов, и это был рассказ человека, который говорит правду.
Но в этом рассказе оставалось одно место, которое Соколов пока не мог объяснить. Если Крупин согласился написать признание и попросил три дня, то кто именно убил Крупина за эти три дня, пока Ларин ждал ответа? Вопрос о том, кто убил Крупина, если Ларин в те двое суток ждал его ответа и никуда не ездил, требовал совершенно нового взгляда на все расследование. Соколов оставил Ларина под подпиской о невыезде, договорившись с местным участковым, и вернулся в санаторий с одним убеждением.
Он все это время искал убийцу не там. Он строил версию вокруг Ларина как единственного человека с мотивом, и эта версия выглядела логично настолько, что он перестал проверять других. Теперь нужно было вернуться назад и посмотреть на все сначала, только без этой готовой рамки. Соколов сел за стол в кабинете, который ему выделили в санатории, и выписал на чистый лист всех людей, которые знали о том, что Ларин жив и что он держит Крупина на крючке. Первым в списке стоял сам Ларин, вторым — Геннадий, племянник, который знал об этом в общих чертах. Третьим был Крупин, но он мертв.
Четвертым был тот, кому Крупин мог рассказать о своей ситуации сам, добровольно или вынужденно. И пятым был тот, кто мог узнать об этом не от Крупина, а по другому каналу. Соколов подумал о Павле Валуеве. Сын директора завода, человек с амбициями, имеющий хорошую должность, который прислал помощника в санаторий через несколько дней после начала расследования. Это было слишком быстро для человека, который просто беспокоится об имени отца. Соколов запросил через прокуратуру справку о Павле Валуеве: биография, должность, связи.
Ответ пришел на следующий день. Павел Аркадьевич Валуев, 42 года, образование экономическое, работает в городском плановом комитете заместителем председателя с 1973 года. Характеризуется положительно, в связях с криминальными структурами не замечен. Но в справке было кое-что интересное. До 1973 года Валуев работал на том самом машиностроительном заводе имени Октября, которым руководил его отец, в должности заместителя главного бухгалтера. Он работал на этом заводе с 1958 по 1973 год, то есть в том числе в 1960 году, когда Морозов проводил ревизию и когда Морозов умер.
Соколов перечитал это дважды. Павел Валуев в 1960 году был 26-летним бухгалтером на заводе отца и присутствовал там во время ревизии. Он знал об этой истории не понаслышке и не из рассказа отца, а потому что сам был рядом. Соколов поехал в городской плановый комитет. Павел Валуев принял его в своем кабинете, большом и обставленном с той умеренной солидностью, которая говорила о человеке, привыкшем к должности, но умеющем не выпячивать это. Он был высоким, хорошо одетым, с уверенными движениями и голосом человека, который привык, что его слушают.
Соколов представился и сказал, что хотел бы задать несколько вопросов в рамках уголовного дела. Валуев кивнул и предложил чай с такой же интонацией, с какой это делал Басов в санатории, то есть чуть слишком любезно. Соколов отказался и спросил напрямую, знал ли Валуев о том, что между покойным главврачом Крупиным и неким человеком существовало соглашение финансового характера, которое длилось несколько лет. Валуев посмотрел на него спокойно и сказал, что не понимает, о чем речь.
Соколов сказал, что речь о человеке, которого Валуев мог знать еще по 1960 году, и что этот человек располагал информацией о ревизии на заводе и о смерти ревизора Морозова. Что-то изменилось в лице Валуева. Очень незначительно, но Соколов был достаточно опытен, чтобы это заметить. Это не был испуг. Это было что-то более контролируемое, расчетливое, как будто человек быстро оценивал, сколько именно следователь знает. Валуев сказал ровным голосом, что в 1960 году был молодым сотрудником бухгалтерии и не был посвящен ни в какие дела административного характера.
Соколов спросил, знал ли он о том, что после смерти Морозова ревизия была закрыта без передачи материалов следственным органам. Валуев сказал, что слышал, что была какая-то ревизия, но подробности не знал. Соколов поблагодарил его и встал, намеренно не говоря, что разговор окончен, и дав Валуеву несколько секунд неопределенности. Потом попрощался и вышел. На лестнице он остановился и достал блокнот. Реакция Валуева была именно такой, какой бывает у человека, который лжет аккуратно и умело, но не у человека, который слышит о чем-то в первый раз.
Соколов вернулся в санаторий и попросил Басова об еще одном разговоре. На этот раз он поставил вопрос иначе: не получал ли Крупин в последние месяцы звонков или визитов от людей со стороны, не связанных с работой санатория? Басов подумал и сказал, что да. Примерно в июле, то есть примерно в то же время, когда Крупин получил письмо с угрозой, к нему приезжал один человек, которого Басов не знал. Они разговаривали в кабинете около сорока минут, и после этого разговора Крупин был очень взволнован.
Соколов попросил описать этого человека. Басов описал: лет сорока, хорошо одетый, приехал на личной машине, держался уверенно. Соколов показал Басову фотографию Павла Валуева, которую нашел в плановом комитете среди официальных материалов. Басов посмотрел на нее и сказал, что похоже, что это тот самый человек, но утверждать не берется, потому что видел его мельком. Соколов убрал фотографию и спросил Басова еще об одном: был ли у Крупина кто-то в санатории, кому он доверял настолько, чтобы рассказать о личных делах.
Басов подумал и сказал, что Крупин в последние годы очень сошелся с завхозом санатория, Виктором Ивановичем Рябцевым, что они вместе иногда засиживались после работы и что Рябцев был, пожалуй, единственным человеком в санатории, с которым главврач говорил не только по делу. Соколов нашел Рябцева на складе в хозяйственном корпусе. Это был мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с медленными движениями и привычкой смотреть немного в сторону от собеседника. Соколов представился и объяснил, что хотел бы поговорить о последних месяцах жизни Крупина.
Рябцев кивнул, но что-то в его позе говорило о том, что он уже готовился к этому разговору и примерно знал, что именно его спросят. Соколов спросил прямо, рассказывал ли Крупин ему о своих проблемах. Рябцев помолчал, потом сказал, что да, кое-что рассказывал, что в последнее время Борис Николаевич был сильно напуган. Соколов спросил, чего конкретно боялся Крупин. Рябцев сказал медленно, как будто взвешивая каждое слово, что Крупин боялся двух вещей сразу.
С одной стороны, его давил старый человек, который хотел какие-то бумаги. С другой — примерно в то же самое время к нему приехал кто-то из города и дал ясно понять, что если Крупин что-то напишет или подпишет, то это для него плохо кончится. Соколов спросил, что именно имел в виду этот человек из города, Крупин объяснял? Рябцев сказал, что Крупин пересказал ему буквально: «Приезжий сказал, что есть люди, которым не нужна лишняя бумага с именами и датами, и что здоровье Крупина напрямую зависит от его благоразумия».
Соколов остановился на этом и понял, что все встало на место. Крупин оказался между двумя угрозами. Ларин требовал от него письменного признания, а Валуев требовал, чтобы никакого признания не было. Крупин был слабым человеком, который семь лет платил деньги за то, чтобы не принимать решений. А теперь оба давления совпали во времени, и деваться было некуда. Он написал признание для дочери, спрятав его как страховку, пообещал Ларину подготовить документ за три дня и, вероятно, именно в эти три дня Валуев или его люди узнали о том, что Крупин все-таки собирается дать показания.
Соколов позвонил в прокуратуру и запросил санкцию на официальный вызов Павла Валуева на допрос, а также на проверку его передвижения в выходные дни с 15-го по 17 августа, когда умер Крупин. Ему сказали, что санкция будет, но не сразу, что нужно временное согласование. Соколов положил трубку и понял, что время работало против него, потому что Валуев уже знал, что расследование движется в его сторону, а значит, у него было время убрать следы, которые Соколов еще не успел найти.
Санкцию на допрос Валуева Соколов получил только через двое суток, и все это время он не сидел без дела. Он понял, что главная проблема сейчас не в том, чтобы доказать мотив Валуева (мотив был очевиден), а в том, чтобы найти человека, который непосредственно дал Крупину смертельную дозу препарата. Валуев не мог сделать это сам, потому что для этого нужен был кто-то с доступом к Крупину в субботу или в воскресенье, когда санаторий работал в обычном режиме, и посторонние не ходили по коридорам незамеченными.
Соколов снова попросил журнал посещений санатория за те выходные дни. Журнал вели, записывая всех, кто приходил, не из числа пациентов и персонала. В субботу, 16 августа, в журнале посещений значилось 9 человек. Четверо навещали пациентов, двое были представителями поставщиков продуктов. Еще трое пришли по разным административным делам. Соколов переписал всех девятерых и начал проверять каждого. К вечеру первого дня он дошел до шестого имени в списке. Некий Константин Андреевич Борисов. Указал цель визита как «личный вопрос к главврачу». Пришел в 14 часов, ушел в 15:30.
Дежурный на входе записал его паспортные данные, как и полагалось по инструкции. Соколов пробил эти данные через паспортный стол. Борисов Константин Андреевич, 40 лет, прописан в городе, работает шофером в городском плановом комитете. Соколов остановился и перечитал это. Шофер планового комитета. Того самого комитета, где работал Павел Валуев. Соколов позвонил в плановый комитет и под предлогом уточнения рабочего расписания выяснил, что Борисов действительно числится личным водителем заместителя председателя комитета, то есть личным водителем Валуева.
Он вызвал Борисова повесткой немедленно, не дожидаясь санкции на Валуева, потому что водитель был не чиновником и особых согласований не требовал. Борисов пришел на следующее утро. Это был крепкий мужчина с простым лицом, одетый аккуратно, с видом человека, который привык выполнять чужие поручения и не задавать лишних вопросов. Он был напряжен, но держался. Соколов сразу сказал ему, что в журнале посещений санатория стоит его имя и что посещение главврача в тот день, когда тот умер, требует объяснений.
Борисов сказал, что приезжал по личному делу, что у него был знакомый среди пациентов и что он просто хотел уточнить у главврача кое-что насчет лечения этого знакомого. Соколов спросил фамилию знакомого. Борисов назвал фамилию, Соколов записал и продолжил. Встречался ли Борисов с главврачом лично и заходил ли в его кабинет? Борисов сказал, что да, зашел ненадолго. Соколов спросил, что происходило в кабинете и что он видел на столе у Крупина. Борисов ответил, что ничего особенного не помнит. Они поговорили пару минут, и он ушел.
Соколов поменял направление и спросил, выполнял ли Борисов в те выходные какие-то поручения своего работодателя Валуева помимо обычных рабочих обязанностей. Борисов ответил, что нет, выходные он отдыхал. Соколов выдержал паузу и потом сказал спокойно, что у него есть все основания полагать, что Борисов приехал в санаторий не по личному делу, а по поручению Валуева. И что именно в тот день Крупин получил вещество, которое убило его через сутки.
Соколов добавил, что выбор у Борисова сейчас очень простой. Он либо дает показания сейчас и становится свидетелем, либо молчит и становится соучастником убийства, а это совершенно разные статьи и совершенно разные последствия. Борисов долго сидел и смотрел на стол. Потом поднял голову и сказал, что ему нужны гарантии. Соколов сказал, что гарантии зависят от того, что именно Борисов расскажет и насколько это будет соответствовать другим материалам дела. Борисов попросил стакан воды, выпил его медленно, поставил стакан на стол и начал говорить.
Он сказал, что Валуев позвонил ему в пятницу вечером, то есть в тот самый вечер, когда Ларин был в санатории, и сказал, что нужно съездить в санаторий в субботу и передать главврачу небольшой пакет, который Валуев приготовит. Сказал, что это лекарство для Крупина, которое тот заказывал через знакомых. Борисов сказал, что не задавал лишних вопросов, потому что привык выполнять поручения без вопросов и потому, что не думал ничего плохого. Пакет был маленьким, запечатанным, с этикеткой аптечного вида.
Борисов привез его в субботу, зашел к Крупину, отдал пакет и уехал. Крупин, по его словам, принял пакет без удивления, поблагодарил и попрощался. Соколов спросил, как именно выглядел этот пакет. Борисов описал: небольшая картонная коробочка, внутри, судя по звуку, флакончик, сверху сложен рецептурный бланк. Соколов попросил Борисова подробно описать бланк. Борисов сказал, что бланк был от городской поликлиники, с печатью, имя пациента было Крупин. Соколов записал все это и спросил, откуда у Валуева был рецептурный бланк с именем Крупина и с правильной печатью.
Борисов ответил, что не знает и не думал об этом тогда. Соколов понял, что именно здесь находился следующий узел. Кто-то из медицинского персонала либо сам составил этот бланк, либо помог Валуеву его получить. Это был человек с доступом к бланкам городской поликлиники и с информацией о том, какие именно препараты Крупин принимал, чтобы подмена выглядела правдоподобно. Соколов отпустил Борисова под подписку о невыезде и тут же запросил информацию о том, кто из врачей городской поликлиники имел личные или профессиональные связи с Валуевым или с его окружением.
Ответ занял несколько часов, но оказался точным. В городской поликлинике работал терапевт Андрей Николаевич Суров, 48 лет, который вел Крупина как пациента с 1974 года, то есть именно он назначал ему сердечные препараты. Суров был двоюродным братом жены Валуева, семейная связь не слишком близкая, но вполне достаточная для того, чтобы попросить об одолжении человека, который не захочет отказывать родственнику начальника. Соколов вызвал Сурова немедленно. Тот пришел бледным, и с первых минут было видно, что он уже знает, зачем его вызвали.
Соколов не стал долго ходить вокруг да около и спросил напрямую, давал ли Суров Валуеву информацию о препаратах, которые принимал Крупин, и помогал ли составить или получить рецептурный бланк на его имя. Суров сначала попытался сказать, что это врачебная тайна и что он не обязан отвечать, но Соколов объяснил ему, что речь идет об уголовном деле об убийстве и что врачебная тайна в данном случае не является основанием для отказа от показаний. Суров замолчал, посидел несколько минут, глядя в окно, и потом сказал, что Валуев позвонил ему примерно за неделю до смерти Крупина и попросил рассказать, какие препараты тот принимает и в какой дозировке.
Суров сказал Валуеву, что у Крупина ишемическая болезнь сердца и что он принимает сердечный гликозид в строго определенной дозе. Валуев спросил, что будет при превышении этой дозы. Суров сказал, что ответил честно: при значительном превышении возможна остановка сердца, и добавил, что не думал, что Валуев сделает из этого практический вывод. Соколов спросил, дал ли Суров Валуеву бланк. Суров кивнул и сказал, что да, Валуев приехал к нему домой и попросил выписать рецепт на имя Крупина, объяснив это тем, что хочет передать тому нужное лекарство как подарок через знакомого и что Крупин будет рад, если не придется лишний раз ходить в поликлинику.
Суров выписал бланк, потому что не смог отказать. Соколов положил ручку, потому что основная цепочка теперь была замкнута полностью. Валуев получил от Сурова информацию о препарате и бланк, передал Борисову пакет с препаратом смертельной дозы, тот отвез его в санаторий и вручил Крупину. Крупин принял его, не подозревая ничего, и через сутки умер. Теперь у Соколова был полный состав: исполнитель, посредник и организатор. Оставалось одно — официальный допрос Валуева, который должен был либо дать показания, либо промолчать, что в сочетании с показаниями Борисова и Сурова было уже само по себе достаточным основанием для ареста.
Допрос Валуева был назначен на утро следующего дня, и Соколов провел вечер за тем, чтобы выстроить все имеющиеся материалы в единую последовательность, которую невозможно было разрушить ни одним отдельным возражением. Он разложил на столе все, что собрал за две недели работы: показания Дементьева из Тулы, показания Зинаиды Ивановны, показания завхоза Рябцева, показания Борисова, показания Сурова, признание Крупина, найденное его дочерью, рукописные страницы бухгалтера завода, фотографию Валуева-старшего и клочок письма, изъятого из стола.
Каждый из этих документов и каждое из этих показаний по отдельности можно было оспорить, объяснить или поставить под сомнение. Но вместе они составляли конструкцию, в которой каждый элемент подтверждал другой, и убрать один, не разрушив остальных, было невозможно. Соколов понимал, что адвокат Валуева, а адвокат у него наверняка был хороший, будет работать именно так: атаковать каждый элемент в отдельности и искать противоречия между показаниями свидетелей, ставить под сомнение мотивы каждого из них.
Показания Борисова можно было представить как оговор человека, который пытается уйти от ответственности. Показания Сурова — как слова врача, который запаниковал. Показания Дементьева — как воспоминания очень старого и больного человека. Поэтому Соколову нужна была физическая улика, что-то материальное, что нельзя было ни объяснить, ни переинтерпретировать. Он позвонил эксперту и спросил, возможно ли по результатам токсикологии установить, какой именно препарат был использован и с какой партии или от какого производителя.
Эксперт сказал, что установить производителя по крови через несколько дней после смерти невозможно, но что препарат идентифицирован точно: это был дигоксин, конкретная форма сердечного гликозида, который Крупин действительно принимал по назначению Сурова. Концентрация в крови превышала терапевтическую примерно в четыре раза, что однозначно указывало на дозу, несовместимую с жизнью при его состоянии. Соколов спросил, если Крупин сам выпил свои таблетки, мог ли он случайно принять четырехкратную дозу.
Эксперт сказал, что теоретически это возможно только при очень грубой невнимательности и что человек, принимающий препарат регулярно несколько лет, как правило, хорошо знает свою дозировку. Соколов поблагодарил эксперта и записал этот вывод отдельно. Потом он позвонил в аптеку, которая снабжала санаторий, и попросил проверить записи в выдаче дигоксина за август. Аптека работала по журналу, и ответ пришел на следующее утро. Дигоксин выдавался в санаторий по заявке раз в месяц. Последняя выдача была в начале августа. Флакон был передан в процедурный кабинет и записан в журнале выдачи.
Соколов попросил проверить, есть ли в процедурном кабинете остаток из этого флакона. Медсестра нашла флакон, пересчитала остатки и сообщила, что их меньше, чем должно быть по норме выдачи. Примерно на 8–10 штук сверх израсходованного по записям. Соколов записал это. Восемьдесят таблеток дигоксина исчезли из процедурного кабинета сверх нормы, и это не было отражено ни в одном журнале. Тот, кто их взял, знал, где они хранятся, и имел доступ к процедурному кабинету.
Соколов снова поднял список персонала, который работал в санатории в тот период, и посмотрел на него с новой стороны. Кто из сотрудников мог передать Валуеву нужное количество таблеток или передать ему доступ к кабинету? Майор Горелов, который с первого дня давил на него и требовал закрыть дело, тоже каким-то образом узнавал о ходе расследования слишком быстро. Соколов еще раз просмотрел список персонала и нашел фамилию, которую раньше не проверял отдельно. Алексей Петрович Нилов, сотрудник хозяйственной части, который отвечал за снабжение и, в том числе, за получение медикаментов с аптечного склада.
Нилов числился в санатории с 1971 года, и в его личном деле ничего особенного не было. Но когда Соколов запросил его адрес и проверил его по общей базе, выяснилась одна небольшая деталь. Нилов жил в том же доме, что и Борисов, водитель Валуева, и, по данным домовой книги, они въехали в этот дом в одном и том же году. Соколов вызвал Нилова немедленно, не дожидаясь утра. Тот пришел через час, выглядел встревоженным, но держался. Соколов показал ему данные по флакону из процедурного кабинета и спросил, как объяснить недостачу.
Нилов сказал, что не знает, что к флакону он не имеет отношения, это дело медсестер. Соколов сказал, что в журнале выдачи лекарств процедурного кабинета за последний месяц есть подпись Нилова дважды в нерабочее время, и попросил объяснить, зачем он заходил туда в субботу вечером и в пятницу поздно. Нилов молчал почти минуту, потом сказал, что заходил проверить замок, потому что жаловались, что он брахлит. Соколов сказал, что журнал ремонтных заявок за этот период не содержит ни одной заявки по этому замку и что у него есть все основания полагать, что Нилов брал таблетки из кабинета и передавал их Борисову.
Нилов посмотрел на него с выражением человека, который понимает, что запираться дальше бессмысленно, но все еще пытается найти выход. Соколов применил тот же аргумент, что и с Борисовым. Разница между свидетелем и соучастником убийства была принципиальной, и сейчас у Нилова еще оставалась возможность выбрать правильную сторону. Нилов выдохнул и сказал, что Борисов попросил его об одолжении, сказал, что нужно взять несколько таблеток из кабинета и отдать ему. Объяснил это какой-то личной причиной, связанной с больным родственником, и Нилов согласился, потому что они были знакомы много лет.
Соколов спросил, сколько таблеток он передал. Нилов сказал, что десять. Соколов записал это, приобщил к делу и отпустил Нилова с той же подпиской о невыезде. Теперь цепочка была полной от начала до конца. Валуев дал задание Борисову, Борисов попросил Нилова взять таблетки из кабинета, Нилов передал таблетки Борисову, Суров дал Борисову рецептурный бланк Крупина, Борисов упаковал все в коробочку и отвез в санаторий в субботу. Крупин принял их, приняв за свои обычные таблетки, и умер ночью с субботы на воскресенье.
На следующее утро Соколов пришел на допрос к Валуеву с полным комплектом материалов. Валуев сидел напротив него в сопровождении адвоката, дорого одетого мужчины с портфелем, который с первых минут дал понять, что его клиент будет давать показания строго в рамках того, что уже известно следствию, и ни слова больше. Соколов не возражал и начал методично зачитывать показания Борисова, Сурова, Нилова, и к каждому показанию прикладывал документ, журнальную запись или результат экспертизы, которые их подтверждали. Валуев слушал, не меняясь в лице, адвокат делал пометки.
Когда Соколов закончил, адвокат попросил перерыв. Они вышли в коридор и через двадцать минут вернулись. Адвокат сказал, что его клиент признает факт разговора с Суровым о препаратах Крупина и факт поручения Борисову передать пакет. Но отрицает умысел на убийство и утверждает, что лишь хотел помочь знакомому получить нужное лекарство удобным способом, не зная о том, какую именно дозу содержал пакет. Соколов выслушал это спокойно, потому что ожидал именно такую позицию.
Он ответил, что умысел будет доказываться через факт получения информации о смертельной дозировке, через изъятие таблеток из медицинского учреждения, через использование поддельного рецептурного бланка и через временную связь между угрозой Ларина, разговором Валуева с Суровым и смертью Крупина. После этого он объявил Валуеву об аресте до рассмотрения дела судом и вызвал конвой. Адвокат уже открыл рот, чтобы возразить, но Соколов показал ему постановление об аресте, подписанное прокурором еще утром. Валуева увели.
Соколов остался в кабинете один, посмотрел на стопку бумаг перед собой и понял, что расследование, которое начиналось как формальная проверка смерти главврача, теперь превратилось в уголовное дело сразу по нескольким статьям: убийство Крупина, соучастие в убийстве Морозова шестнадцать лет назад, сокрытие преступления, принуждение к даче ложных показаний. Последнее предстояло еще доказывать применительно к событиям 1960 года. И это была работа, которая займет еще долгое время, потому что Валуев-старший был мертв, и спросить с него напрямую уже было нельзя.
Но Дементьев был жив, бухгалтерские записи существовали, и фотография с Валуевым-старшим у машины тоже никуда не делась. Соколов собрал бумаги, застегнул папку и встал. Впереди был еще финальный разговор, который он откладывал намеренно. Он должен был вернуться к Ларину и сообщить ему о том, что произошло и о том, что ждет самого Ларина. Человека, который шестнадцать лет прожил под чужим именем и семь лет получал деньги за молчание о преступлении.
Соколов поехал в Лопатино на следующий день после ареста Валуева. Ларин открыл дверь так же, как в первый раз, медленно и без спешки. И по его лицу было видно, что он уже знает. Что-то произошло, хотя никто ему не звонил и не приезжал. Такие люди чувствуют изменения в ходе событий раньше, чем получают о них информацию. Просто потому, что слишком долго за всем этим следили. Они снова сели за стол, и Соколов рассказал ему все по порядку. Арест Валуева, показания Борисова и Сурова, цепочку от таблеток до смерти Крупина и то, что теперь уголовное дело охватывало не только убийство главврача, но и события 1960 года.
Ларин слушал молча, не перебивал и только один раз, когда Соколов назвал имя Сурова и описал, как тот выписал рецептурный бланк, на лице старика появилось что-то, что было трудно назвать одним словом. Не злость, не удовлетворение, а скорее усталое понимание того, что зло всегда оказывается банальнее, чем думаешь. Что большие преступления всегда держатся на маленьких людях, которые соглашаются на маленькие одолжения. Когда Соколов закончил, Ларин помолчал и спросил только одно: будет ли рассмотрено дело Морозова и будет ли его собственное дело 1960 года пересмотрено?
Соколов сказал честно, что не может этого гарантировать. Что дело шестнадцатилетней давности будет возбуждено при наличии достаточных оснований. А это зависит от решения прокуратуры на более высоком уровне, чем тот, который он представляет. Он сказал, что документы бухгалтера, фотография и показания Дементьева будут приобщены к материалам дела и что он сам будет настаивать на полном рассмотрении всех обстоятельств. Ларин кивнул и сказал, что это все, чего он хотел: не победы, не извинений, а просто того, чтобы все это было записано в официальных бумагах, чтобы не исчезло снова.
Соколов спросил его о том, что было неизбежно. Ларин семь лет получал деньги от Крупина за молчание о преступлении, а это квалифицировалось как шантаж вне зависимости от того, было ли само преступление реальным. Ларин сказал, что понимает это и что не ищет для себя снисхождения. Он сказал, что в 1969 году мог пойти в прокуратуру с тем, что собрал, но не пошел, потому что не верил, что его услышат, потому что Валуев-старший был еще жив и силен, а он сам был человеком без документов и без имени. Он выбрал деньги и тишину, и он не собирался объяснять это как что-то иное, чем то, чем оно было.
Соколов оформил явку с повинной Ларина прямо там, в деревне, записал все его показания официально и забрал коробку с документами. Ларин подписал все без возражений и попросил только одно: разрешить ему дожить остаток дней здесь, в Лопатино, а не перевозить его в город, пока идет следствие. Соколов не мог этого обещать официально, но сказал, что сделает все возможное, чтобы учесть возраст и состояние здоровья. Суд над Павлом Валуевым состоялся через семь месяцев после ареста.
К тому времени дело разрослось значительно, потому что следствие в итоге все-таки добралось до материалов ревизии 1960 года и до обстоятельств смерти Морозова. Это было непросто. Часть документов исчезла из областного архива еще в 60-х. Часть была переписана. Но рукописные страницы бухгалтера в сочетании с показаниями Дементьева и Зинаиды Ивановны дали достаточно, чтобы возбудить отдельное производство. Валуев-старший был мертв и ответить не мог, но его сын был обвинен по двум статьям: организация убийства Крупина и соучастие в укрывательстве убийства Морозова, которое было совершено его отцом при его, Павла, осведомленности, поскольку он работал на заводе во время ревизии и знал о происходящем.
Адвокат защиты работал профессионально и добился того, что второе обвинение было в итоге переквалифицировано в недоносительство, а не соучастие, поскольку прямых доказательств того, что Павел Валуев в 1960 году активно участвовал в организации убийства Морозова, у следствия не было. Но по первому обвинению, убийству Крупина, доказательная база была безупречной, и суд вынес обвинительный приговор. Валуев получил 12 лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима. Борисов получил 5 лет за соучастие, Нилов — 3 года условно за пособничество. Суров был отстранен от медицинской практики и привлечен к административной ответственности.
Майор Горелов, который с первого дня давил на Соколова и передавал информацию о ходе расследования Валуеву через общих знакомых, был уволен из органов по результатам служебной проверки, возбужденной уже после суда. Дело о смерти Морозова в 1960 году было официально пересмотрено. И в итоговом заключении следственной комиссии было записано, что смерть Морозова Ильи Тимофеевича носила насильственный характер и была организована с целью воспрепятствования ревизионной деятельности. Ларин Виктор Семенович был официально реабилитирован по делу 1960 года. Заключение комиссии о его вине было признано недействительным.
По делу о шантаже Крупина суд учел возраст Ларина, состояние его здоровья, факт реабилитации и то, что его действия были следствием несправедливого преследования, и назначил наказание в виде двух лет условно. Ларин стал доживать в Лопатино, Геннадий приезжал к нему каждые несколько недель. Санаторий «Сосновый Бор» продолжал работать. Новым главврачом назначили Басова, который принял должность без видимого удовольствия и с первого же дня начал жаловаться на объем бумажной работы.
Зинаида Ивановна проработала в архиве еще два года и вышла на пенсию. На ее место взяли молодую женщину, которая первым делом разобрала все папки и расставила их в идеальном алфавитном порядке. Дементьев умер в январе 1977 года, через несколько месяцев после того, как дал показания, и, по заключению врачей, это была естественная смерть. Просто очень старый и очень больной человек, дожил до того момента, когда смог наконец сказать правду, и потом отпустил.
Соколов закрыл дело в марте 1977 года. Подписал финальный акт и отправил все материалы в архив. В тот день он задержался в кабинете дольше обычного, потому что думал о том, как устроено время. Морозов умер в 1960-м. Ларин исчез и собирал правду шестнадцать лет. Крупин платил семь из них. Валуев считал, что все давно кончено и надежно похоронено. И тем не менее, пачка квитанций из сейфа, которую Крупин не уничтожил, потому что боялся и хотел страховку, оказалась достаточной, чтобы все началось сначала.
Соколов подумал, что в этом была какая-то закономерность, не мистическая, а очень практическая. Люди, которые совершают преступления и потом живут с ними, всегда оставляют что-то, потому что полностью избавиться от следов невозможно, пока ты сам жив и помнишь. Следы есть всегда. Нужно только достаточно долго смотреть. Он выключил свет, закрыл кабинет и пошел домой. Виктор Ларин прожил в деревне Лопатино еще четыре года после суда.
Все это время он продолжал лечить местных жителей неофициально, как делал это последние пятнадцать лет. Потому что другого он просто не умел. Люди в деревне знали его под старым именем Громов и продолжали звать его так же даже после того, как узнали правду, потому что за четыре года привыкли. Геннадий приезжал исправно, привозил продукты и книги. Медицинский справочник 1958 года с пометками на полях Ларин попросил вернуть ему после суда, и Геннадий привез его обратно.
Старик умер в 1980 году тихо и без лишних осложнений. И в свидетельстве о смерти на этот раз настоящим было написано его настоящее имя. Нина Крупина, дочь главврача, та самая женщина, которая принесла Соколову конверт с признанием отца, несколько лет спустя написала письмо в редакцию одной московской газеты с просьбой рассказать об этом деле. Редакция отказала, написав, что тема не соответствует редакционной политике. Письмо она сохранила.
Соколов вышел на пенсию в 1985 году, проработав в прокуратуре 27 лет. На его пенсионных проводах кто-то из коллег сказал речь о том, что Соколов всегда умел видеть главное в деталях, которые другие пропускали. Сам Соколов сказал только, что главное его правило было простым: если одна деталь не вписывается в официальную версию, значит, официальная версия неправильная. Все остальное вытекало из этого.