Нина Соснина была дочкой городского врача и в восемнадцать лет, осенью сорок первого, собрала вокруг себя своё подполье. В тысячах оккупированных домов тогда выбирали тихо переждать. Она два года водила за нос целый гарнизон — типографией, листовками, эшелоном под откос. А кем она была на самом деле, в её родном Малине узнали только через двадцать два года.
И вот что странно: всё началось не с винтовки. Началось с того, что вчерашняя школьница летом сорок первого просто дописывала девятый класс — а потом решила, что переждать не получится.
Дочь хирурга из тихого городка
Нина Ивановна Соснина родилась тридцатого ноября двадцать третьего года в селе Кухари под Киевом, в семье врача. Отец — Иван Иванович, хирург старой школы, ему уже под семьдесят. Мать, младший брат Валентин — обычная семья медиков, перебравшаяся в Малин на Житомирщине.
Летом сорок первого Нина окончила девять классов. Через несколько недель в город вошли немцы.
Восемнадцатилетняя девочка из интеллигентной семьи могла затаиться. Вместо этого осенью того же года она собрала вокруг себя нескольких таких же — и начала. Тихо, без позы. С того, что было под рукой.
Полесская ласточка
Её потом так и назовут — «полесская ласточка». Лёгкая, незаметная, всюду своя.
К весне сорок третьего горстка школьных друзей превратилась в подполье на полсотни человек. После того как погиб прежний руководитель, Тараскин, организацию возглавила она. У них появился спрятанный радиоприёмник — по ночам ловили сводки Совинформбюро, и наутро по городу расходились листовки с настоящими вестями с фронта. Была своя подпольная типография.
А отец воевал по-своему. Работал в больнице и выписывал людям справки о тяжёлых болезнях. Фиктивные. Каждая такая бумажка спасала кого-то от угона в Германию. Хирург лечил не только тела.
А его дочь к тому времени делала вещи покрупнее листовок.
Эшелон под откосом
В сорок третьем подполье связалось с партизанским отрядом Маликова. Дальше Нина с товарищами носила в лес разведданные, медикаменты, оружие, патроны, бикфордов шнур — всё, что доставали в оккупированном городе.
А однажды она и подпольщик Николай Тужик пустили под откос немецкий эшелон. В тех вагонах были орудия и танки, которые так и не доехали до фронта.
Дочка врача — и состав с артиллерией под насыпью. Не вяжется, а это один и тот же человек. Тогда она ещё не знала, что гарнизон уже вышел на их след.
Тридцать первое августа
В тот день в дом Сосниных принесли тяжелораненого партизана — Фёдора Зинченко. Отец встал к столу: операция. Нина помогала, как привыкла за два года помогать ему во всём.
И тут к дому подошли каратели. Три грузовика.
Дальше — то, ради чего эту историю и стоит помнить. Раненого со стола они не бросили и руки не подняли. Отец остался с больным. А Нина взяла винтовку и встала к окну. Она стреляла, пока были патроны.
Что соваться в это окно не стоило, каратели поняли слишком поздно.
Чёрный проём окна
Что было дальше, видели соседи с улицы.
В тёмном, затянутом дымом проёме окна видели двоих — отца и дочь. Рядом. Это и были последние мгновения Сосниных. Девятнадцать лет. И до последнего патрона — у того окна.
Раненого Зинченко они так и не отдали карателям.
В тот же день оборвалась и жизнь старого хирурга, который за войну столькими справками вытащил чужих людей из эшелонов на запад. Отца и дочь похоронили вместе.
Имя вернули через двадцать два года
Брат Валентин выжил. Он станет врачом, как отец, — кандидатом медицинских наук. Семейное дело продолжилось, только без двоих.
А имя Нины ещё долго оставалось местным, малинским. Звание Героя Советского Союза ей присвоили лишь восьмого мая шестьдесят пятого — через двадцать два года после того окна. Орден Ленина — посмертно. Отцу, хирургу, посмертно дали орден Отечественной войны первой степени. В шестьдесят пятом, не раньше.
В Малине ей поставили обелиск. В семьдесят первом про неё сняли фильм — так и назвали, «Нина». Подпольную типографию, что печатала её листовки, потом тоже вспоминали под этим именем.
А ведь всё началось с восемнадцатилетней девочки, которая летом сорок первого просто дописывала девятый класс — и однажды решила, что переждать не получится.
Кто из ваших родных в оккупации не стал «тихо пережидать»? Если знаете такую историю в семье — напишите имя в комментариях. Одно имя — одна несдавшаяся жизнь.
Читайте также
Зина Портнова: 17 лет, тарелка супа и пистолет следователя
Любовь Шевцова: «Гриня, прощай» — и Гремучий лес за 5 дней до своих
Лидия Литвяк: белая лилия на фюзеляже Як-1 и помада, которую она не снимала в бой