Кабина Як-1, лето сорок третьего. Запах нагретого авиабензина, горячего металла и — совсем немного — той самой помады, которую она никогда не смывала перед вылетом. На фюзеляже под фонарём — белая лилия, нарисованная тушью. Ей двадцать один год. В небе над Донбассом её уже ждут.
Маленькая блондинка, которая выбрала истребители
Рост — сто пятьдесят сантиметров. Тонкая, зеленоглазая. В аэроклубе над ней сначала смеялись: в кабину забиралась, как ребёнок на высокий стул. Потом перестали. К семнадцати годам она уже подняла в небо семь разных машин. Саму себя называла «Лилька».
Когда началась война, женщин в истребители не брали. Лидия пришла в отдел кадров и приписала себе сто лётных часов. Попалась. Раскова её всё равно взяла.
В июле сорок второго — первый боевой вылет. Осенью — Сталинград. Немецкие асы с Железным крестом за Испанию не верили глазам, когда видели, кто снимал с них стружку.
Белая лилия на капоте
Прозвище появилось случайно. В газете её по ошибке назвали «Белой розой Сталинграда» — никаких роз у неё на фюзеляже, разумеется, не было. А она взяла и нарисовала. Только не розу. Лилию. Белую, чуть кривоватую, от руки.
Немцы в эфире предупреждали друг друга: «Achtung, Litwjak!» — «Внимание, Литвяк!» Женский голос в наушниках — и значит, кто-то сейчас не вернётся домой.
В её лётной книжке к июлю сорок третьего — сто шестьдесят восемь боевых вылетов. Двенадцать немецких самолётов, сбитых лично. Ещё четыре — в группе. Ни одна женщина-истребитель в мире больше её не сбила. Ни до. Ни после.
Подруги в общежитии говорили: Лилька перед вылетом красила губы. И подшивала подворотничок. И не хотела стричь длинную русую косу — командир полка лично отправил её гражданское платье в Москву, чтоб не отвлекало.
Сорок минут над аэродромом
В феврале сорок третьего её перевели ведомой к командиру эскадрильи. Высокий, сероглазый, двадцати двух лет. На фронте между ними случилось то, чего в уставе нет. В марте они расписались — свадьбу отметили в лётной столовой, тушёнкой и разведённым спиртом. Семейная жизнь — между двумя вылетами.
Двадцать первого мая сорок третьего. Учебный воздушный бой над своим аэродромом. Его машину повредили ещё в утреннем настоящем бою — он об этом никому не сказал. Лидия первой увидела точку в небе. Сердце, говорят, ёкнуло раньше, чем она успела подумать.
Самолёт шёл к земле неправильно. Слишком круто. Слишком быстро.
Она стояла на лётном поле и смотрела, как он падает. Падает, а не садится. Горящий обломок Яка зарылся в пахоту в сорока минутах от неё пешком. Ей было двадцать один, ему только что исполнилось двадцать два.
Её в тот день держали. Не пускали туда. Потом всё-таки пустили. Что она там увидела — не знает никто, она никогда об этом не рассказала.
«Я ещё живу»
После мая она изменилась. Курила, не снимая шлемофона. Летала злее. В июне посадила машину с пробитым крылом, из госпиталя сбежала через три дня. Подруге Кате Будановой сказала: «Мне теперь всё равно». Катю сбили девятнадцатого июля. Лидия узнала и ушла на стоянку — сидела одна в кабине своего Яка до темноты.
И только потом, через сорок лет после её собственной гибели, один из механиков полка вспомнит: на внутренней стороне фонаря кабины, под самым обрезом, она нацарапала булавкой два слова. По-русски. «Я ещё живу».
Почерк — мелкий, ученический. Как в школьной тетради.
Это не стало новым фактом. Это переписало всё, что уже было сказано.
Первое августа, Мариновка
Первое августа сорок третьего. Донбасс, Миус-фронт. В тот день она сделала четыре боевых вылета. Четвёртый — в районе села Мариновка, вместе с парой наших штурмовиков. Восемь «Мессершмиттов».
Её Як видели в последний раз, когда он уходил в облако. За ним шёл один из немцев. Потом — тишина. На землю вернулись все, кроме неё.
Ей было двадцать один год.
В полковом журнале в графе «причина выбытия» написали короткое: «не вернулась с боевого задания». Два слова, которые потом на сорок семь лет определят её посмертную судьбу.
Сорок семь лет без имени
«Пропала без вести» в сорок третьем — это не нейтральная формулировка. Это подозрение. В плену? Перешла? СМЕРШ не спешил закрывать дело.
Мать прожила ещё сорок лет. Писала письма — в военкомат, в архивы, в Министерство обороны. Просила переквалифицировать «пропала» на «погибла при исполнении». Ей отвечали формулярами. Звание Героя? Пропавшим без вести не дают.
В семьдесят девятом поисковый отряд в Донецкой области нашёл могилу неизвестной лётчицы у села Дмитриевка. Крохотное тело. Светлая прядь волос. Опознание шло до конца восьмидесятых.
Пятого мая девяностого года, за четыре дня до Дня Победы, Горбачёв подписал указ. Герой Советского Союза — посмертно. Сорок семь лет спустя. Ни матери, ни однополчан-живых уже почти не осталось.
Запах бензина и помады
Мои бабушки не рассказывали про Литвяк — у нас в семье никто не летал. Зато у одной бабушки была соседка-зенитчица, и я помню, как они молча сидели на лавке у подъезда: две старухи, одна — в орденских планках, и вторая всегда чуть отодвигалась, когда слышала про «девчонок на войне». Говорила: «Лучше не надо. Плакать буду». И всё.
Пишу про тех, о ком в учебнике полстраницы — а заслуживали десять.
В ваших семьях была прабабушка или бабушка, которая воевала наравне с мужчинами — зенитчица, связистка, санитарка, радистка? Расскажите про неё: как звали, где служила, что она сама о войне говорила — или, наоборот, молчала. Соберу десять лучших историй в отдельную статью к девятому мая и упомяну каждого из вас по имени.