Глава 20
До две тысячи тринадцатого года человека по имени Андрей Викторович не было. Олег проверил это трижды.
Лампа над столом гудела на одной ноте. За окном двадцатого этажа стоял ноябрьский Владивосток, тёмный, в редких огнях, и внизу гулял ветер с бухты. Олег сдвинул в сторону остывший кофе. Пить не стал.
Файл прислал Савельев через Громова, тонкой пачкой сканов. Олег разложил их по столу левой рукой, правую держал на колене. Кредитная история. Анкеты. Трудовая. Всё чистое, и эта чистота не давала ему покоя.
У живого человека к сорока годам бывают разные ситуации в жизни. Просроченный платёж. Смена работы с дырой в полгода. Старый адрес, который не сходится с новым, штраф, поручительство за чужой кредит, забытая карта в каком-нибудь банке. У Андрея не было ничего. Биография шла гладко, как свежеуложенный асфальт, и обрывалась резко, будто кто-то подменил человека.
Накануне финансист, которого нашёл Громов, развёл руками. Фирма-однодневка, на средства которой жил Андрей, упиралась в офшор, а офшор — в Веденина. Дальше глухо. Кольцо, поездки, машина, подарки Кате — всё это шло не из кармана Андрея, а в долг, под будущее. Под свадьбу и под то, что было бы после неё.
Олег взял первую анкету. Школа номер двадцать три, город Артём.
Он знал Артём. Остановился на этой строчке, достал телефон, набрал в поиске. Школы номер двадцать три в Артёме не было. Была семнадцатая, была гимназия, была вечерняя на окраине у переезда. Двадцать третью не открывали никогда.
Олег откинулся на спинку стула. «Значит, и детства не было», — подумал он.
Остальное было таким же. Поручитель по первому кредиту Андрея — человек с фамилией, которая нигде больше не встречалась, ни в одной базе, словно его придумали под одну подпись. Места работы до Владивостока давали справки, но конторы эти закрылись, телефоны молчали, директора растворились. Каждая ниточка вела на шаг назад и обрывалась.
Олег знал, как это делается, потому что когда-то делал сам. Человеку меняют историю. Дают школу, армию, первую работу, дают трещины и шероховатости, чтобы вся эта история выглядело максимально правдоподобно. Но трещины надо вписывать руками, а это долго и дорого. Тот, кто готовил Андрея, торопился или экономил. Он заменил всё начисто, и от чистоты разило подделкой сильнее, чем от любой грубой ошибки.
Он сидел над сканами до глубокой ночи. Под утро понял главное: по бумагам Андрея не возьмёшь. Бумаги все придумали. Нужен был тот, кто помнит человека до того, как из него сделали жениха. Живой человек, а не архив.
Утром он поехал к Дмитрию.
Гараж стоял в длинном ряду таких же, за «Чайкой», под сопкой. Внутри на яме висела чужая «Нива» со снятым колесом, пахло бензином и табаком. Дмитрий выбрался из-под машины, вытер руки ветошью, протянул ладонь. Олег подал левую. Дмитрий пожал и про руку не сказал, как не говорил уже полгода.
— Чай будешь? — спросил Дмитрий.
— Буду.
Он снял с полки две кружки. Своя была армейская, алюминиевая, с вмятиной на боку. Олег помнил эту вмятину ещё с части: Дмитрий уронил кружку на камни под Ханкалой и с тех пор пил только из неё. Дмитрий бросил пакетики, залил кипятком, поставил вторую кружку перед Олегом. Сахар не предлагал, знал, что Олег пьет чай без сахара.
Олег выложил на верстак три скана.
— Копни человека. Официально по нему чисто. Слишком чисто.
Дмитрий вытер пальцы о штаны, взял верхний лист, поднёс к лампе. Читал долго, шевелил губами на датах. Потом положил скан обратно и придавил гаечным ключом, чтобы не сдуло сквозняком.
— Это не сам он сделал, — сказал Дмитрий. — В одиночку так не умеют. Тут заплатили. И заплатили тем, кто сидит высоко, иначе хоть где-то да осталась бы запись. Военкомат, поликлиника, домовая книга. А у тебя ровно по всем статьям. Ровно — это всегда чья-то работа, и работа недешёвая.
— Достать сможешь, что было до тринадцатого года?
— Что-нибудь да осталось. — Дмитрий отхлебнул из кружки. — Бумага горит, люди — нет. Соседка по подъезду, учитель, военком на пенсии, баба, что в паспортном столе сорок лет сидела. Они помнят лица. Я пойду не по базам, по людям. Дай мне неделю.
— Неделя есть.
Они помолчали. Дмитрий смотрел, как Олег держит кружку левой, и Олег знал, о чём он думает, но Дмитрий снова промолчал. В части он тоже больше молчал, чем говорил, и за это Олег ему был благодарен.
— А зачем тебе этот ряженый? — спросил Дмитрий.
— Он лез в семью к одному человеку. Хотел всё забрать. Его взяли, он жив. Но я хочу знать, кто его подготовил и зачем.
— Месть или деньги?
— И то, и другое. Похоже на старые счёты.
Дмитрий кивнул, будто это всё объясняло. В его деле старые счёты объясняли многое.
— Найду, — сказал он. — Только ты вот что. — Он отставил кружку. — Если за ним стоят те, кто подчищал ему хвосты, они и тебя видят. Чистильщики так не оставляют. Ходи с оглядкой.
— Хожу.
— Ну да. — Дмитрий усмехнулся в седую щетину. — Ты всегда с оглядкой. Даже под Бамутом ходил с оглядкой и всё равно вон руку привёз.
Олег не ответил. Допил чай, поставил кружку рядом с вмятой, и эти две кружки на верстаке сказали больше, чем оба наговорили за полчаса. Он вышел под дождь, сел в Land Cruiser, тронулся.
Катя ждала его на объекте.
Стройка стояла на склоне, открытая ветру. Внизу серой полосой лежала бухта, гудел кран, тянуло сырым бетоном и солёной водой. В бытовке было натоплено. Катя стояла у окна, в куртке, с папкой под мышкой. На столе остывал чай, к которому она не притронулась.
— Долго вас не было, — сказала она вместо здравствуй.
— Ездил по делу.
— По моему?
— По общему. — Олег снял куртку, повесил на гвоздь у двери.
Катя положила папку на стол, раскрыла. Распечатки, старые, с серым типографским отливом. Поля исписаны карандашом, мелко, ровным столбиком. Одну пометку она стёрла на его глазах резинкой и тут же написала ту же самую, словно проверяла, не подведёт ли её рука.
— Рудная, — сказала она. — Пятнадцать лет назад отец взял этот участок у партнёра. Я подняла протокол того собрания. Вот подписи. Вот даты. — Она обвела карандашом одну строку. — Эта дата мне не нравится. Кредит партнёру закрыли в один день. В тот же, когда подписали протокол. Так не бывает.
Олег молчал. Он знал больше Кати и меньше, чем хотел бы. Картина складывалась, но концы ещё не сходились.
— Катя. Это может быть опасно. Спроси у отца напрямую.
— Спрашивала. — Она смотрела в окно, на кран. — Отец говорит: не лезь, я тебя защищаю. Меня всю жизнь защищают. Сначала отец, теперь вы. Меня уже один раз так защитили, что под венец вели с человеком, которого специально готовили под мою семью.
— Я тебя под венец не вёл.
— Вы меня отодвигаете в сторону. Это то же самое, только вежливее. — Она наконец повернулась к нему. Голоса не повысила. — Если меня снова уберут в сторону, ради заботы, я узнаю всё сама. Без отца. И без вас.
Ветер бил в стену бытовки. Олег смотрел на её карандашные столбики на полях, на стёртую и снова написанную пометку, и думал, что эта женщина роет в ту же сторону, что и он, только с другого конца.
Он придвинул себе второй стул и сел рядом. Не напротив, а рядом, у того же листа.
— Покажи даты, — сказал он.
Катя посмотрела на него, будто ждала подвоха. Подвоха не было. Она склонилась над распечаткой, и он склонился тоже, плечо к плечу, и за тонкой стеной гудел кран, и пахло бетоном, и это было ближе, чем оба привыкли стоять к кому бы то ни было.
— Вот, — сказала она. — Банк закрыл партнёру кредитную линию утром. К обеду уже было новое собрание. К вечеру участок ушёл. За один день человека выкинули из его бизнеса.
— Кто был этот партнёр?
— Не сказано. В протоколе он просто «второй учредитель». Имя замазано в моей копии. — Она постучала карандашом по строке. — Но я найду. У отца в кабинете есть старый архив, я видела коробки. Дайте мне время.
— Дам, — сказал Олег. — Только не одна. Что найдёшь, неси мне.
Она не пообещала. Но и не отказала.
Телефон зазвонил, когда он уже ехал домой, мимо порта, в потоке вечерних фар. Номер не определился. Олег съехал на обочину, остановился, взял трубку левой.
— Да.
Тишина, помехи, чей-то далёкий кашель в трубке. Потом голос — тихий, торопливый, тот самый, что звонил ему уже дважды.
— Это снова я. Не перебивайте. У меня мало времени.
— Слушаю.
— Я выйду. Сама. Но по-своему. Без полиции. Без вашего Громова. И без девочки, без Кати, ей со мной нельзя, поймите. — Голос частил, глотал окончания. — Завтра. Шесть вечера. Сквер у фуникулёра, верхняя площадка, где скамейки. Я сама к вам подойду. Вы один.
— Откуда мне знать, что это вы, а не подстава?
— Я скажу про Марата. То, что знаю только я и чего нет ни в каком деле. Услышите — поверите. — На фоне что-то объявили по громкой связи, далёкий жестяной голос про закрытие рядов. Звякнули о камень монеты, рассыпались, покатились. — Всё. Не могу больше. Завтра. Шесть. Один.
Короткие гудки.
Олег опустил телефон на сиденье. Громкая связь, ряды, закрытие. Рынок. Он знал этот таксофон — синяя будка у Спортивной, последняя живая будка на весь район. Значит, она звонила оттуда, выходила на улицу, под фонари, под чужие глаза. Боялась говорить из дома и боялась мобильного, а зря думала, что будка безопаснее.
Он сидел, не заводя машину. Тянуло поехать туда сейчас, своими глазами увидеть ту, чей голос вёл его все эти недели. Не поехал. Она сказала: один, завтра. Спугнёшь сегодня — завтра не придёт никто.
А у синей будки на Спортивной, в тридцати шагах, стоял тёмный внедорожник. Без переднего номера. Мотор работал на холостых, тихо и ровно, выхлоп таял в сыром воздухе. Стеклоочиститель дёрнулся раз по сухому стеклу и замер.
Женщина в сером плаще присела, собрала с мокрого асфальта рассыпанные монеты, ссыпала в карман и пошла прочь от будки, придерживая воротник у горла. Она не оглянулась ни разу. Внедорожник постоял ещё минуту. Потом габариты мигнули, и он медленно, без спешки, тронулся ей вслед.
Завтра в шесть у фуникулёра она собиралась рассказать Олегу всё. А тёмная машина без переднего номера шла за ней следом, не отставая, и фонари выхватывали серый плащ из темноты и снова отпускали.
Следующая глава: