Мать начала задыхаться в обеденный перерыв.
Ольга только вошла — пакеты в руках, блузка мокрая от жары, — когда из зала донёсся сухой лающий хрип. Потом ещё. Нина Васильевна сидела в кресле и хватала ртом воздух, её лицо на глазах становилось серым.
Скорая приехала быстро. Врач долго писал в карте, потом сказал коротко:
– Аллергия на шерсть. Наложилось на инсульт. Собаку убирайте. Либо животное, либо мать.
В прихожей за дверью тихо скулил Грей.
---
В двухкомнатной хрущевке Ольги окна были закрыты наглухо. Город за стеклом изнывал от раннего летнего зноя, асфальт во дворе источал тяжелый запах раскаленной смолы, но в комнатах воздух стоял неподвижно, застыв густым, липким маревом, насквозь пропитанным резким ароматом сердечных капель.
Ольга влетела в прихожую в обеденный перерыв. Мокрая от пота блузка липла к спине, пальцы сводило от тяжелых пластиковых пакетов. Она сбросила туфли и чуть не упала, наткнувшись на Грея. Крупный метис овчарки лежал прямо на голом линолеуме, тяжело, прерывисто дыша со свистом. С его боков клочьями лезла серая летняя шерсть. Она была повсюду: невесомые серые шарики катались по углам, липли к влажным ногам, оседали на плинтусах.
— Уйди, Грей, ну сколько можно, — процедила Ольга, пиная ногой его пустую миску. Пес виновато втянул голову в плечи и уполз под вешалку, шурша когтями.
Из зала доносился монотонный, слишком громкий бубнеж телевизора. Нина Васильевна сидела в кресле. Правой рукой она цепко держала пульт, периодически прибавляя звук, а левая, неподвижная, плетью лежала на колене, прикрытая байковым платком.
— Мама, я суп принесла. Сейчас погрею, — крикнула Ольга с кухни, со стуком выставляя контейнеры.
— Не надо греть, — донеслось из комнаты. Голос матери был слабым, но в нем отчетливо звенело раздражение. — В этой духовке только супа твоего не хватало. Включи вентилятор.
— Врач сказал — никаких сквозняков, мама! Забудешь, как дышать! — Ольга с силой грохнула крышкой кастрюли.
Она разрывалась. Через двадцать минут нужно было бежать обратно в контору, на ходу натягивая дежурную улыбку секретаря. Руки дрожали от усталости, в висках стучала тупая, тягучая боль.
Вдруг из зала донесся странный, лающий хрип. Ольга замерла. Звук повторился — сухой, свистящий, словно кто-то пытался надуть порванный резиновый шар. Мать сидела в кресле, судорожно хватая ртом воздух. Её правая рука судорожно скребла обивку подлокотника, а лицо на глазах становилось землисто-серым.
— Мама! — Ольга бросилась к ней, опрокинув по дороге стул. — Где капли? Куда ты их положила?
Мать только сипела, широко открывая рот и глядя на дочь испуганными, слезящимися глазами. В коридоре тревожно заскулил Грей.
Врач скорой, усталый пожилой мужчина с багровым от жары лицом, долго писал в карте, сидя на углу кухонного стола. Нина Васильевна лежала на диване с мокрым полотенцем на лбу, её дыхание выровнялось, но оставалось свистящим.
— Аллергический статус, — коротко бросил доктор, пряча стетоскоп в сумку. — Наложилось на последствия инсульта. В комнатах дышать нечем, сухая шерсть повсюду. Собака в доме давно?
— Пять лет, — тихо сказала Ольга, прижимаясь спиной к холодильнику.
— Значит, ищите, куда деть. Иначе в следующий раз не довезем. Тут либо животное, либо мать. Думайте.
---
Когда за доктором закрылась дверь, Ольга заперла Грея в темной прихожей. Пес несколько раз тихо ковырнул лапой дверь, но, поняв, что никто не выйдет, улегся на коврик, тяжело и влажно вздыхая через щель.
Ольга механически терла влажной тряпкой кухонный стол, когда зазвонил телефон. На экране высветилось: «Тетя Тамара». Ольга замерла, глядя на мигающее имя, потом глубоко вздохнула и нажала кнопку.
— Олечка, ну как Ниночка? Выпила лекарство? — Голос тетки в трубке дрожал от неподдельной, удушающей тревоги. — Я всю ночь не спала, за вас молилась. Я бы ведь сама Нину к себе забрала, ты же знаешь, но мое давление... врачи вообще запретили волноваться. Ты у нас в семье одна кремень, Олечка. Самая сильная, самая надежная. На тебе всё держится. Мы все на тебя смотрим и гордимся — истинная дочь. Люда вчера звонила, я ей так и сказала: Ольга мать не бросит, костьми ляжет, а чужим людям не отдаст.
— Мама чуть не задохнулась, теть Том. Скорая только уехала. Сказали, у неё приступ из-за Грея. Собаку надо убирать.
В трубке повисла тяжелая пауза. Было слышно, как тетя Тамара на том конце провода шумно вздохнула.
— Господи... — выдохнула она, и её голос стал сухим, непреклонным. — Ну что делать, Олечка. Жалко пса, конечно. Но человек — это человек. Родственники не поймут, если ты из-за собаки мать под удар подставишь. Ты держись, Оля. Мы все на тебя смотрим.
Ольга медленно опустила руку с телефоном, даже не дослушав до конца. Насчет «не бросит» Тамара была права. В апреле, когда Нину Васильевну выписывали, мать сама, кривя опущенный уголок рта, тихо сказала: «Оля, выстави мою однушку на продажу. Денег хватит на хороший пансионат за городом, там врачи, там уход. Не ломай себе жизнь».
Ольга тогда даже слушать не стала. Заорала, захлопала шкафами. Внутри нее всё похолодело от мысли, как Люда, Ирка и сама Тамара будут перешептываться за её спиной: «Сдала. Пожалела сил. Мать в богадельню, а сама с собакой прохлаждается». Этот страх чужого шепота, въевшийся в подкорку с детства, заставил её притащить парализованную мать в свою хрущевку.
И теперь этот страх требовал задушить всё остальное.
---
В три часа ночи квартира превратилась в термос. Ольга проснулась от того, что простыня под ней была насквозь мокрой. На кухне горел слабый желтый свет.
Ольга на цыпочках прошла по коридору. Мать сидела за столом. Правой рукой она медленно, с трудом перебирала старые глянцевые фотографии из семейного альбома. На одной из них молодая Нина Васильевна стояла на даче, придерживая рукой куст раскидистой сирени.
— Почему не спишь? — шепотом спросила Ольга.
Мать не повернула головы. Её здоровая рука остановилась на снимке.
— Жарко, — тихо, сипло ответила она. — Воздух как кисель. И собака твоя там... за дверью... дышит как паровоз. Весь вечер когтями шуршал.
— Я уберу его завтра, — Ольга прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. — Волонтеры приедут, заберут на передержку. Насовсем.
Нина Васильевна медленно закрыла альбом. Её парализованная левая рука соскользнула с колена и тяжело повисла вдоль стула. Мать попыталась подтянуть её правой, но пальцы сорвались. Она зло выдохнула через нос, оставив руку висеть.
— Дура ты, Оля, — без прежней капризности, очень спокойно сказала мать, глядя в темное окно. — И меня мучаешь, и пса ни за что сживаешь. Я же тебе человеческим языком в больнице говорила: продай квартиру, отдай меня в пансионат. Там комнаты большие, там уход. Я не хочу сидеть у тебя на голове и смотреть, как ты от злости ложками гремишь.
— Да при чем тут ложки?! — Ольга сделала шаг вперед, её голос сорвался на шипение. — Ты понимаешь, что бы началось? Что бы Тамара про меня наговорила? Что бы девчонки сказали? «Ольга мать родную сдала ради дворняги!». Мне потом им в глаза как смотреть?
Нина Васильевна медленно повернула к ней голову. Её лицо, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, выглядело старым и безразличным.
— А... так ты ради Тамары из себя мученицу строишь, — тихо произнесла она, и уголок её рта дернулся вверх в слабой, горькой усмешке. — Чтобы перед Ирочкой чистенькой выглядеть. А на меня тебе плевать, Оля. И на собаку свою плевать. Тебе главное, чтоб тебя пожалели.
— Замолчи! — Ольга замахнулась рукой, словно хотела ударить по столу, но вовремя остановилась. Её всю трясло. — Ты ничего не понимаешь! Ничего!
Она повернулась и быстрым шагом ушла в зал, с силой захлопнув дверь. В коридоре от грохота испуганно вскочил Грей, зацокав когтями по линолеуму.
---
В одиннадцать утра приехала волонтер — невысокая девушка в выцветшей футболке и джинсах. Ольга вынесла в прихожую вещи: старый поводок с облупившейся пряжкой, две металлические миски и завернутую в пакет любимую резиновую игрушку Грея.
Девушка потянула за поводок. Но Грей не пошел. Он тяжело сел на линолеум, натянув стропу так, что она зазвенела, а потом медленно переполз в глубь прихожей и лег у ног Нины Васильевны, уткнувшись носом в её тапочек. Пес просто лежал, став огромным и неподъемным, отказываясь вставать.
— Уведите его, — не своим голосом сказала Ольга, хватая пса за ошейник.
Она тянула его за шершавую кожу, пока волонтер изо всех сил тащила за поводок. Вдвоем они кое-как вытолкали упирающегося, цепляющегося за косяки пса на площадку. Грей обернулся у лифта. Ольга с силой потянула на себя ручку двери. Щелкнул замок. Два оборота ключа.
---
К концу июня в квартире стало чисто. Ольга трижды перемыла полы с хлоркой, вычистила углы, выбросила старую подстилку. Окна по-прежнему были закрыты, но приступы у Нины Васильевны прекратились. Она потихоньку ходила по комнате, опираясь на палочку.
В субботу вечером Ольга молча поставила на кухне тарелку с пюре и котлетой перед матерью.
Нина Васильевна взяла вилку правой рукой, аккуратно подцепила кусочек котлеты. В тишине кухни раздался резкий, отчетливый звук — металл сухо звякнул о фаянсовый край тарелки. Мать жевала медленно, глядя исключительно в свою тарелку, словно Ольги вообще не было в комнате.
В прихожей пронзительно, дребезжаще зазвонил мобильный. На экране, оставленном на тумбочке, ярко мигало: «Тетя Тамара».
Ольга вышла из кухни. Экран вспыхивал в полумраке, заливая прихожую мертвенным синим светом. Звук резал уши. Ольга смотрела на мигающее имя. На кухне снова звякнула вилка. Телефон продолжал надрывно заливаться.
Ольга протянула руку, перевернула смартфон экраном вниз и пошла в свою комнату.
Телефон замолчал.
У двери было пусто.
На кухне снова звякнула вилка.
КОНЕЦ
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Рекомендую рассказы и ПОДБОРКИ: