Маша сидела в машине на заднем сидении, сжавшись в комочек. Ее ненависть к отчиму достигла таких размеров, что того и гляди она стукнет его чем-нибудь тяжелым и убьет. Она просто видела, как она его бьет, все больнее и больнее, а он кричит от боли, закрывая лицо руками, защищаясь, а она с исступлением все бьет и бьет.
И радуется, что ей не надо унижаться, сопротивляться, плакать. Но это только там, за пределами настоящего. А в настоящем – страх, бессилие и безысходность и стыд. Он опять поверх ее платья надел не нее чье-то рваное, большое ей платье и завязал грязный платок.
Каждые выходные он возит ее в другую область, чтобы в чужом городе она зарабатывала ему деньги. В своем он осторожничает, боится. А ей, Маше, стыдно перед людьми, а главное перед собой, что она вынуждена подчиняясь чужой воле, побираться возле церкви, протягивая сложенную лодочкой ладошку. А ведь ей через месяц исполнится 14, она станет уже взрослой и получит паспорт. Но от того, что у нее будет паспорт абсолютно ничего не изменится.
И вот они уже у церкви, а Маша вновь встала с протянутой рукой. И каждый раз ей стыдно, ведь некоторые очень внимательно ее разглядывают, видно пытаются понять, что же могло довести девочку до такой жизни. Ах, если бы они знали, то не осуждали бы и помогли. Маша для своего возраста слишком мала и худа, сказывается постоянное недоедание. Да и душевные переживания не прибавляют ей спокойствия и вес. Ведь она постоянно в нервном напряжении. Только-только она успокаивается, видя мать трезвой, как та снова напивается, и отчим бьет ее смертным боем. Но бросать ее пока не собирается.
– Хорошо, что ты маленькая, дольше будешь меня содержать, – цинично говорил он, а потом добавлял, – да и потом на тебе я буду проценты иметь, когда сдам с рук на руки сутенерам. А может быть и не получится, уж больно ты худосочная. Но все равно в первый раз я с тебя хорошо поимею.
Маша не понимала о чем он говорит, но то, что он уже готовит для нее новую рабскую жизнь, у нее сомнений не вызывало и она уже думала, как бы уйти из дома. Но так ничего и не придумала.
Девочка никогда не поднимала глаз на людей, подающих ей милостыню. Вот и сегодня, кроме мальчика лет 5-6, который смотрел снизу вверх, она ни с кем глазами не встретилась. Она стояла с протянутой рукой, зная, что противный отчим следит за каждым ее движением. Ей так стало жалко себя, что слезы, не считаясь с тем, что она всеми силами всегда сдерживала их, сейчас катились по ее бледному лицу, придавая ему страдальческое выражение.
Служба, наконец, закончилась, из храма стали выходить и бросать мелочь в ее руку.
– Черникова, а как ты тут оказалась? Что за цирк ты здесь устроила? – Маша подняла глаза и покраснела.
Перед ней стояла ее новая классная руководительница Анна Сергеевна с пожилой женщиной, видно с матерью. С Анной Сергеевной у нее были не лучшие отношения, можно даже сказать плохие.
Окончательно их испортила ее мать, явившись недели две назад в школу в пьяном виде по вызову классной, написавшей в дневнике, что она не выполнила домашнее задание. А как бы она их делала, к бабе Зое, у которой она всегда делала домашнюю работу, в этот день дочь с семьей, приехала, а дома почти всю неделю толкалась куча всякого пьяного сброда. Дневник всегда просматривал отчим, но в этот раз он был в отъезде, она и поперлась в школу.
– И часто ты здесь стоишь? -
– Каждые выходные.
– Давно?
– Четыре года, а может и больше, не помню.
Она собралась отчитать ее, но, услышав ее слова и посмотрев ей в глаза, она увидела там столько боли и отчаяния, что взяла ее за руку и повела в церковь. Батюшка еще не уходил. Они подошли к нему.
– Батюшка, эта девочка живет в другой области, и стоит побирается здесь годами, но ни вы, ни ваши помощники ни разу не поинтересовались у нее, как она здесь оказалась одна – одинешенька в ее-то возрасте. Ведь ваша задача думать о душах людей. Маша, подними голову. Посмотрите в ее глаза – это в таком виде человек должен стоять у Божьего храма? Глядите сколько боли у нее во взгляде. Посмотрите на нее – она боится даже слово произнести. Она запугана, уж не вами ли, дорогие бабушки, – спросила она у сердито ропщущих старух.
Маша знала, что отчим часто разговаривал с батюшкой, значит батюшка знает о ней, но она обреченно думала, что с отчимом ей не справиться.
– Извините, но я вынуждена на вас пожаловаться – строго сказала Анна Сергеевна.
– А кто вы такая, чтобы на нас жаловаться, – вскричала стоящая рядом с Машей женщина.
– Я ее классный руководитель.
– А где же вы были все это время? – ехидно спросила женщина.
– Училась в университете, а в школе я работаю всего три недели, – она взяла Машу за руку и повела к выходу.
Анна Сергеевна подошла к машине, где уже сидела ее мама, и села за руль.
– Я Вера Николаевна, мама Анечки, а сейчас мы едем к нам домой.
Они поехали по городу. Маша вертелась, разглядывая город, ведь дальше церкви, они никогда не ездили. И вдруг она увидела, что за ними едет отчим.
– Анна Сергеевна, он едет за ними.
– Кто?
– Отчим, который меня сюда и возит.
– Ты номер его машины знаешь?
– Номер знаю, а буквы не помню.
– Мы сейчас остановимся у магазина, пока мама сходит за покупками, я подойду к нему, а ты запомни буквы.
Остановившись у магазина она направилась к отчиму, о чем они говорили девочка не слышала, но видела, как тот развернулся и уехал. Анна Сергеевна вернулась и села за руль, следом вернулась ее мама, и они поехали дальше.
Машина остановилась возле небольшого домика. Мама зашла во двор, а потом и они с покупками. Навстречу им неслась огромная собака, Маша испугалась, но Анна Сергеевна ее успокоила:
– Сандра тебя не обидит.
Сандра, помахивая хвостом, дружелюбно на нее посмотрела, Маша присела на корточки и погладила собаку, а та, в ответ на ее ласку, ткнулась ей в плечо. Маша подняла голову, она улыбалась.
– Мы подружились, правда?
– Конечно, Машенька, собаки в людях лучше разбираются.
Они зашли в дом. Там было чисто и уютно, пахло чем-то печеным. И только сейчас Маша поняла, как обделила ее судьба родственниками. Она вспомнила свою разбитую, грязную квартиру, которую и убирать-то было противно, и у нее, в который раз за сегодня потекли слезы.
– Мам, ты здесь с Машей с обедом, а я к Дмитрию Борисовичу.
– Иди, дорогая, мы тут сами разберемся.
Та ушла, а Вера Николаевна принесла ей полотенце и, как она сказала, Анечкин халатик юношеских времен, и отправила ее в ванную. Из ванной Маша вышла как будто обновленная, смывшая всю грязь за долгие-долгие годы ненавистной жизни.
– Вера Николаевна, а можно сделать так, чтобы меня в детский дом отправили?
– А вот Анечка придет и все нам расскажет, она как раз и пошла к директору детского дома. А ты готовить умеешь?
– Нет.
– А почему не научишься у мамы?
– Она тоже не умеет, она пьет.
– Прости, девочка, тяжело, видно тебе живется. Ну давай помогай, заодно и учиться будешь.
Они приготовили обед, накрыли на стол, Маша чувствовала, что она нужна кому-то, даже для того, чтобы чистить и резать лук или тарелку вымыть. И это приносило ей радость. Анна Сергеевна вернулась с мужчиной.
– Вера Николаевна, мое почтение. Ба, да я прямо к обеду.
– Здравствуй, Димочка! Проходи к столу.
Маша сидела за столом сковано, почти ничего не ела − стеснялась. Вера Николаевна сама положила ей всего понемногу на тарелку и приказала все съесть.
− Спасибо, − Маша чувствовала заботу со стороны незнакомой ей до сегодняшнего дня женщины, и у нее снова на глаза навернулись слезы.
Она была, как во сне, который сейчас кончится и она окажется опять в своей грязной, пропахшей алкогольной вонью, квартире. После обеда они с Верой Николаевной убрали со стола, а Маша с удовольствием перемыла посуду, она смотрела на чистые тарелки с такой радостью, будто это вовсе и не чистая тарелка, а слиток золота.
А потом они уселись на диван, а Машу посадили на кресло, и заставили девочку рассказать со всеми подробностями о своей жизни.
Она рассказывала о своем раннем детстве, когда еще была жива бабушка и они жили вдвоем. И все у них было хорошо. Но когда Маша перешла во второй класс бабушка умерла. И на горе Маши приехала мать. Уже тогда она пила, и, с каждым годом опускалась все ниже, начав приводить в дом мужчин. Когда появился дядя Вова, она попритихла. Он не разрешал ей никого водить в дом, ни женщин, ни мужчин. Но дома она ничего не делала, даже не готовила.
Уже позже, когда она подросла, он, отчим, в порыве откровенности, признался, что пришел к ним из-за нее, из-за Маши. У него были далеко идущие планы, которые он и внедрил в жизнь. И вот уже почти пять лет он привозит ее сюда почти каждые выходные дни.
− Только в плохую погоду не ездит − боится за себя. А когда он пообещал, что и дальше будет зарабатывать на мне, и объяснил каким образом, я решила его убить, правда так и не придумала, как именно, − наивно сказала девочка.
− Глупая, ты хотела справиться с хитрым сильным дядькой. И как же он планировал дальше не тебе зарабатывать? − спросил Дмитрий Борисович.
− Он сказал, что отдаст меня знакомому сутенеру, бабушка соседка узнала у сына, что это за слово и они разрешили мне ночевать у нее, я очень им благодарна за это, и уроки я у нее делаю.
− Господи, как таких людей земля носит? − воскликнула Вера Николаевна, в ее голосе звучало возмущение.
− Ну что, Дмитрий Борисович, начнем с конца? − уверенно и жестко произнесла Анна Сергеевна.
− Думаю, что да. Вашему руководству нужна небольшая встряска. Тем более ты уже доложила об этой неприглядной ситуации, вернее в тот момент она была неприглядной, а теперь переросла, можно сказать, в преступную.
− Да, я в тот же день сообщила директору о визите пьяной мамы, о том, что была у Маши дома, но ее не застала, она ведь, по ее словам, там и не бывает, а больше у сердобольной соседки, от которой я много чего узнала. Так что в школе все знают. Я думаю, что мать о ней не вспомнит, а отчим даже не станет пытаться ее вернуть, побоится. Вариант один, оставить ее пока здесь. Мама, ты не против?
− Я не против, не возвращать же ее назад в тот ад, в котором она жила. Вот только она совсем голая, − да и босая, − сказала Вера Николаевна, поглядев на стоптанную обувь Маши, стоявшую у порога.
− Мы сейчас пройдем по магазинам и все купим, − ответила ей дочь.
*****
Прошло почти три месяца. Маша училась жить в семье, Вера Николаевна потихоньку приучала ее вести домашнее хозяйство, девочке нравилось готовить, наводить в доме уют, а не убирать грязь, как там, у матери. Она ходила с Сандрой гулять, Училась в школе вместе с детдомовскими детьми. А совсем скоро она переедет в детский дом и уже там встретит Новый год.
Анна Сергеевна сообщила ей, что отчим ее исчез, его машина была оформлена на какого-то древнего дедушку, который и не знал об этом, а кроме имени Владимир, о нем никому ничего не известно, ни ее матери, ни, тем более Маше. Но несколько дней назад ее мать вспомнила, что что у него есть сестра в деревне, куда он однажды в начале их совместной жизни ее как-то возил. Там его и обнаружили, он пытался бежать, но был задержан, сейчас против него возбуждено уголовное дело. Директору их школы вынесли выговор.
А вчера пришла радостная Анна Сергеевна и сказала:
− Ну, Маша, все документы оформлены.
− И я могу уже в детском доме жить?
− Почему в детском доме? − удивленно спросила та, − Я − твой опекун. И ты будешь жить у нас.
− Правда? − Машиной радости не было границ, она на это и не надеялась.
Она и детскому дому была бы рада, а тут такая новость. Она подбежала сначала к Вере Николаевне, обняла ее, а потом Анну Сергеевну. Но потрясение было настолько велико, что она, в конце концов, расплакалась.
Перед самым Новым годом Анна Сергеевна уволилась из школы и переехала домой. К новогоднему празднику готовились все. Елку принес Дмитрий Борисович, они втроем наряжали ее, а Сандра усиленно помогала, крутясь под ногами. Вера Николаевна занималась кулинарными делами, частенько отвлекая Машу просьбами о помощи. А Дмитрий Борисович постоянно к месту и не к месту вставлял фразу про то, что он является фиктивным опекуном.
− Я, Маша, как твой фиктивный опекун, хочу знать, почему ты не оделась, когда пошла выпускать Сандру во двор, ведь так можешь и заболеть.
Маша очень этому удивилась, но Вера Николаевна рассказала, что им пришлось фиктивно жениться, чтобы дали разрешение на опеку.
− А я так хочу, чтобы у них было все по-настоящему, − с надеждой проговорила она.
И Маша тогда поняла, что и Дмитрий Борисович этого очень хочет.
Когда пробило двенадцать и Наступил Новый год, он подарил ей телефон, который она очень хотела, ведь в школе только она не имела телефона. Дмитрий Борисович обратился к ней с целой речью:
− Дорогая Маша, взываю к твоему доброму сердцу и прошу передать вот эту коробочку твоей опекунше, а также попросить принять ее от нашего с тобой имени, ведь только от одного меня принять ее она не хочет, тем самым лишая тебя права на отца, хоть и ненастоящего, − пока он все это говорил Маша открыла коробочку и увидела там колечко.
Она подбежала к Анне Сергеевне, достала колечко и попыталась надеть его на средний палец. Все засмеялись, Маша смутилась и протянула колечко Дмитрию Борисовичу, а тот бережно надел его на безымянный палец своей жены, поцеловав ее. Затем взяв у Маши телефон, над которым он уже поколдовал прошлым вечером, он включил музыку и пафосно объявил:
− Свадебный вальс!
И молодожены закружились в своем первом семейном танце. А Маша и Вера Николаевна смотрели, и обе смахивали набегающие радостные слезы. А потом Маша дарила всем свои небольшие подарочки и получала подарки от своей новой семьи.
Я благодарю всех своих читателей за внимание к моему творчеству, за комментарии и лайки. Желаю вам семейного благополучия и счастья, дорогие читатели!
Также рекомендую к прочтению и другие рассказы: