– Мама, ты с ума сошла! – Кристина влетела в ателье, забыв поздороваться. – Вся улица уже говорит! Ему тридцать! Тебе почти пятьдесят! У вас же двадцать лет разницы!
– Восемнадцать. – Вера не подняла головы от шва. – Целых два года мне приписала. Щедрая!
– Мама!!!
– Что – мама? Мама шьёт. Приходи в субботу на котлеты, поговорим как люди.
Кристина хлопнула дверью так, что манекен Изольда у окна покачнулся. Вера вздохнула. «Ну вот. Началось.»
А началось всё, между прочим, не вчера и даже не с Глеба. Началось всё с проводки. Но сперва – про Веру.
Развелась она шесть лет назад. Муж Витя ушёл красиво: с чемоданом и речью про то, что она сама всё понимает. Понимала Вера одно: маникюрше Снежане было двадцать шесть, а Вите – сорок восемь.
Двадцать два года разницы, на минуточку. И что? Кто-нибудь ужасался? Друзья хлопали Витю по плечу: орёл, кризис у человека! Вере же соседки вздыхали в лифте, как на похоронах.
Вот такая выходит арифметика: мужчине можно, женщине – позор. Но кто это придумал?
Поплакала Вера ровно две недели. Потом посчитала деньги и сняла цоколь в своей же девятиэтажке. Так появилось ателье «Иголочка». Шила Вера с пятнадцати лет, разряд имела, руки имела – клиентки нашлись сами, без всякой рекламы.
Аренда выходила двенадцать тысяч в месяц, плюс свет, плюс налог. Вместо путёвки в Сочи Вера купила оверлок и ни разу не пожалела.
Дочь к тому времени выросла, вышла замуж, устроилась в банк. Жизнь покатилась ровно: утром молнии и подгибы, вечером чай с закройщицей Тамарой Павловной. По субботам – Кристина с мужем на котлеты.
«И всё? – думала иногда Вера, глядя на свою молчаливую Изольду. – Вот это – и до пенсии?»
Выходило, что всё.
В октябре в ателье замигал свет, и управляющая компания прислала электрика. Электрику было тридцать, звали его Глеб, а в нагрудном кармане у него жила рыжая отвёртка.
Глеб полез к щитку, зацепился за стеллаж и порвал рукав куртки. Расстроился, как мальчишка.
– Давайте зашью, – сказала Вера. – Пять минут. Снимайте!
Зашила так, что он шва не нашёл. Глеб удивился, долго разглядывал рукав. Потом пил чай за шторкой примерочной и объяснял, почему мигает свет: полдома сидит на обогревателях, проводка старше его самого.
Через три дня он пришёл проверить счётчик. Потом – заменить лампочки. Потом просто заходил – мимо проходил, мол. В «Иголочке» две розетки и один счётчик, а проверок набралось на атомную станцию.
– Верка, – сказала Тамара Павловна, не вынимая карандаша из-за уха, – этот парень либо в тебя влюбился, либо ворует наше электричество. Ставлю на первое!
– Да брось ты!
– Говорю тебе – влюбился! Я трижды замужем была, я в этом разбираюсь!
Вера отмахнулась. Какая любовь? Ей сорок восемь! У неё очки на цепочке и сантиметр на шее вместо бус.
А Глеб взял и позвал её в кино – просто, спокойно, как на обед зовут. Вера вдруг согласилась и сама от себя такого не ожидала.
Дальше всё было как у людей. Кино, прогулки, его шутки с серьёзным лицом. Он чинил ей всё, что моргало и скрипело, а она перешила ему все куртки. Через полгода Глеб переехал к ней – с дрелью, тремя футболками и рыжей отвёрткой.
Первой узнала Зоя Марковна – пенсионерка, которая третий раз подшивала одни и те же брюки. Узнала, кажется, раньше самих участников событий. И понесла по дворам: у портнихи – молодой!
Так новость дошла до Кристины. Итог вы видели.
***
В субботу Вера собрала всех на котлеты. Дипломатия высшего уровня. Зять, правда, не пришёл – Кристина буркнула, что у него дела. Глеб надел рубашку, которую Вера ему сшила сама, и купил торт.
Сели, минуты три ели молча. Потом Кристину прорвало.
– А вы знаете, сколько маме лет?! – Кристина отложила вилку.
– Знаю. А вы знаете, какой у неё разряд по швейному делу?
– При чём тут разряд?!
– При том, что я сначала на руки её смотрел, а не в паспорт.
– Мама, скажи ему! Тебе через два года пятьдесят! Он тебе в сыновья годится!
– В сыновья он годится Людмиле Аркадьевне, – спокойно сказала Вера. – А мне он годится в мужья. Представь себе!
– Я не представляю! – Кристина повернулась к Глебу. – Чего вы от неё хотите? Квартиру? Ателье?!
– Ателье, – кивнул Глеб. – Мечта всей жизни. Две розетки, оверлок и манекен Изольда.
– Вы ещё и шутите?!
– А что мне, плакать?
– Кристина, хватит! – не выдержала Вера.
– Нет, не хватит! Папа хотя бы... – Кристина осеклась.
– Что – папа? Договаривай!
– Ничего.
– Папа ушёл к девочке на двадцать два года моложе, – тихо сказала Вера. – И ты у него на свадьбе танцевала. А мне, значит, нельзя?
– Это другое!
– Чем?!
– Тем!
– Ну и ответ! Веский! – хмыкнула Вера.
– Делай что хочешь! – Кристина схватила сумку. – Только потом не плачь!
Дверь хлопнула. Двери в этой семье вообще хлопали часто.
Глеб помолчал и придвинул к Вере торт:
– Зато торт ей не достался. Уже победа!
Вера рассмеялась – и тут же заплакала. Вот так у женщин бывает – всё сразу.
А Кристина тем временем шла домой и злилась. На мать? На электрика с его шуточками? Честно – на всех сразу.
Дома её ждала пустая квартира и записка от Игоря: «Ночую у Сани». Третья записка за месяц. Кристина знала, что никакого Сани не существует, – знала и молчала.
«У всех всё рушится, – думала она. – А мама, видите ли, влюбилась! В тридцатилетнего! Наиграется он и уйдёт и кто её потом будет собирать по кусочкам? Я!»
Боялась она, честно, не только за маму. В зеркале по утрам Кристина видела женщину, от которой уходит муж. И смотреть, как мама светится, было почему-то больно.
Так бывает.
В понедельник Вера пришла в ателье чернее тучи. Тамара Павловна молча поставила чайник, достала пряники.
– Рассказывай!
Вера рассказала. Про ужин, про двадцать лет разницы, про хлопнувшую дверь.
– Понятно, – вздохнула Тамара Павловна. – Теперь я расскажу. Сиди и слушай!
Сорок лет назад Тамара любила Гришу – баяниста из заводского клуба. Гриша был старше на восемнадцать лет, разведённый, с ребёнком. Красивый – спасу нет! Любил он её так, что весь клуб завидовал.
Мать тогда сказала: опозоришь семью. Подруги крутили пальцем у виска. Соседки шипели в спину. И Тамара испугалась – вышла за правильного Толика, ровесника с квартирой и мотоциклом.
Потом был ещё один правильный, потом третий. Три кольца на правой руке – она их так и носит, все разом.
– Думаешь, трофеи? – Тамара Павловна покрутила кольца. – Штрафы это, Вера. За трусость! Все трое были хорошие, ровные, подходящие. Ни одного я не любила так, как того баяниста!
– Тамара Павловна...
– Молчи! Сорок лет прошло, а Гриша мне до сих пор снится. Сорок лет я жалею, что послушала «что люди скажут»! Люди поговорят и разойдутся по своим кухням. А ты останешься. Одна. С Изольдой и оверлоком. Этого хочешь?
Вера молчала. «А ведь права она, – думала. – Права, чёрт возьми!»
– То-то же, – Тамара Павловна допила чай. – Мерки сняли. Выводы делай сама!
Через неделю в ателье пришла Людмила Аркадьевна – мать Глеба. Глеб как раз менял лампочку и чуть не упал со стремянки.
– Мам?! Ты как здесь?!
– Пальто принесла. Подогнать.
Людмила Аркадьевна поджала губы и осмотрела Веру с головы до ног. Долго, профессионально: тридцать лет медсестрой в поликлинике, взгляд намётан.
Глеб напрягся: пальто – в мае! Ну всё, сейчас начнётся! Но мать спросила другое:
– Подкладку поменять можете? Ушить вот здесь, в плечах?
Через час они с Верой пили чай и обсуждали выкройки. Ровесницы: Людмиле Аркадьевне было сорок девять.
– Сын, – сказала она на прощание, – я думала, ты дурака валяешь. У неё же руки золотые! Не упусти!
– Мам!
– Что – мам? Я людей насквозь вижу. Поликлиника!
Зоя Марковна, само собой, разнесла по двору: к портнихе свекровь приходила – не иначе, к свадьбе дело.
В среду позвонила Кристина.
– Мама, я серьёзно. Пока этот электрик у тебя живёт – меня у тебя нет. Выбирай!
И Вера дрогнула: дочь же, единственная! Вечером она попросила Глеба пожить пока у себя – дать всем остыть.
Глеб молча собрал дрель и футболки. У двери обернулся:
– Я подожду, Вер. Только ты реши: это твоя жизнь или Кристинина?
И ушёл.
Неделя без него оказалась длинной, как зима.
Утром Вера по привычке ставила две чашки. Спохватывалась, убирала вторую. На третий день перестала убирать – пусть стоит.
В примерочной висела его рабочая куртка – та самая, с зашитым рукавом. Забрать он не зашёл. Вера всё хотела отдать и всё забывала. Или не хотела?
Вечером дома стояла тишина. Раньше Глеб гремел чем-нибудь на кухне, чинил, насвистывал. Теперь – ничего. Телевизор Вера включала для звука и не смотрела.
В пятницу она поймала себя на том, что опять разговаривает с Изольдой:
– Ну а что мне было делать? Дочь же...
Изольда молчала. Изольда вообще была не из болтливых.
***
В субботу Кристина приехала к матери мириться: Зоя Марковна уже доложила всему двору, что электрик съехал. Ну как мириться – поговорить серьёзно. У подъезда она вдруг увидела Глеба. Съехал, значит?
Глеб стоял с Рустамом, хозяином цоколя, и передавал ему конверт. Толстый такой конверт! Рустам его взял, пожал Глебу руку, и оба заулыбались.
У Кристины внутри всё вспыхнуло. Ага! Вот оно! Она банковский работник, она схемы носом чует!
– Стоять! – Кристина подлетела к ним. – Что это было?! Что в конверте?!
– Девушка... – опешил Рустам.
– Я не девушка, я дочь! Что вы крутите за маминой спиной?! Говорите!
– Ой-ёй... – Рустам попятился.
На крик из ателье вышла Вера. За ней Тамара Павловна с карандашом за ухом. Откуда-то взялась Зоя Марковна – она всегда откуда-то бралась.
– Мама! – Кристина ткнула пальцем. – Твой Глеб носит деньги хозяину помещения! Конвертами! Я сама видела! Они мутят что-то с твоим ателье!
Вера посмотрела на Глеба. Глеб вздохнул:
– Рустам, скажи ей.
– Э, зачем я? Сам скажи!
– Да скажет кто-нибудь или нет?! – не выдержала Кристина.
Сказал Рустам.
С нового года, при продлении договора, он поднял аренду: с двенадцати тысяч до двадцати пяти. Кризис, налоги, сами понимаете. Вера тянула три месяца, влезла в долги и молчала – никому не говорила, дочери особенно.
Но Глеб узнал – случайно увидел уведомление под магнитиком на холодильнике. Пошёл к Рустаму и договорился: Вере объявить, что аренда снова прежняя, а разницу, тринадцать тысяч, он будет доносить сам, из зарплаты. Вера ещё удивлялась тогда: надо же, совесть у арендодателя проснулась!
– Он сказал: у неё гордость, она не возьмёт, – развёл руками Рустам. – Слушайте, я думал, вы все знаете!
Стало очень тихо. Даже Зоя Марковна молчала, первый раз лет за семьдесят, наверное.
– Глеб, – тихо сказала Вера. – Почему молчал?
– А что говорить? Ты бы не взяла. Ты бы у меня и зарядку для телефона не взяла!
– Это правда, – вставила Тамара Павловна. – Не взяла бы!
Кристина стояла красная. Вот тебе и альфонс. Вот тебе и схемы!
– Я думала... – начала она и заплакала. Прямо у подъезда, при Рустаме и Зое Марковне.
И выложила всё. Про записки «Ночую у Сани». Про то, что Игорь уходит. Про то, что смотреть на счастливую маму было невыносимо – не потому, что она плохая дочь, а потому, что у самой всё сыплется!
– Я не за тебя боялась, мам... То есть за тебя! За себя тоже! Господи, я запуталась!
Вера обняла её – тут же, при всех.
– Дочь, – сказала она в макушку, как в детстве. – Какая же ты у меня дура. И какая родная!
Потом было большое чаепитие в ателье. Тамара Павловна сбегала за «Прагой» и объявила: торт за счёт заведения! Рустам, краснея, объявил: аренда возвращается к старой цене, и поднимать он её не будет до следующего кризиса. Ну, так он сказал. Зоя Марковна забыла, зачем приходила, и осталась просто так.
Вера сходила в примерочную и вынесла его рабочую куртку. Ту самую.
– Держи. Вези вещи обратно. Я решила!
– Давно бы так! – Глеб обнял её прямо при Зое Марковне. Пусть несёт по дворам, не жалко!
Глеб достал из кармана рыжую отвёртку, залез на стремянку и починил подсветку вывески. «Иголочка» светилась ровно и больше не моргала. Электрик всё-таки в доме!
Мы ценим то, во что вкладываемся. И в кого – тоже.
Через месяц Вера и Глеб расписались – тихо, без платья и лимузина. Посидели в кафе всей компанией: Кристина, Людмила Аркадьевна, Тамара Павловна и Рустам с женой. Зоя Марковна узнала о свадьбе первой, хотя её никто не приглашал.
Кристина поднялась с бокалом, набрала воздуха:
– Мама, прости меня. Ты, Глеб, тоже прости! Совет вам да любовь!
Выпила первой, не дожидаясь остальных, – волновалась. И дверью в этот раз никто не хлопал!
Сейчас Вера и Глеб живут всё там же, рядом с «Иголочкой» – долги за аренду закрыли ещё к осени, вдвоём. Вере скоро пятьдесят, и она спокойно говорит это вслух. Кристина развелась с Игорем и приходит по субботам: сначала к маме, потом «и к этому вашему» – проводку проверить. Тамара Павловна нашла в интернете своего Гришу-баяниста и пока думает: написать или нет?
А разница в возрасте – восемнадцать, и ни годом больше: Вера считала лично, у портних с арифметикой строго!