– Мам, а меня запишут на гимнастику?
Варя стояла в дверях кухни, прижимая к себе розового зайца. Полина потянулась к телефону, открыла банковское приложение, чтобы проверить, когда придёт зарплата. И замерла.
Минус десять тысяч. Вчера на счёте было сорок одна тысяча.
– На гимнастику, солнышко? Посмотрим попозже, ладно?
– А «попозже» это когда?
– Скоро. Иди рисуй, мама разберётся.
Варя ушла, шлёпая тапками. Полина листала историю операций. Списание – семь двести, незнакомый магазин, какой-то посёлок. И ещё одно, позавчера, три тысячи ровно. Набрала Антона – не взял. На объекте.
***
Они жили на съёмной однушке третий год. Дом панельный, пятый этаж, балкон со скрипучей дверью. Варя спала за шкафом, отгороженным от комнаты занавеской с жирафами. Полина работала кассиром в банке, Антон – прорабом на объектах. Вместе выходило около ста двадцати тысяч в месяц.
Копили на первоначальный взнос. Полина вела таблицу в тетрадке с жёлтой обложкой: каждую неделю вписывала цифры, подводила итог. К маю набралось четыреста двенадцать тысяч. Нужно было семьсот.
Галина Петровна, мать Антона, жила одна в Калужской области, в частном доме с участком в двенадцать соток. Приезжала раз в месяц, привозила банки с огурцами и трёхлитровую компота. Ставила пакеты в прихожей, оглядывала квартиру и всегда говорила одно и то же:
– Тесно. Ребёнку негде дышать.
У Галины Петровны была карта Антона. Запасная, привязанная к его счёту. «На всякий случай», как он объяснил два года назад. Мало ли, заболеет, не сможет перевести. Мать одна, дом старый, крыша течёт. Полина тогда кивнула. Две тысячи, три, ну пять в месяц на лекарства. Это она понимала.
***
Вечером Антон пришёл в начале восьмого, скинул кроссовки в прихожей, прошёл на кухню. Полина разогревала гречку, Варя сидела за столом с фломастерами.
– Пап! – Варя подняла голову. – Смотри, это наша квартира. Будущая. Тут моя комната, тут ваша, а тут балкон.
Антон потрепал её по макушке, взял тарелку, сел. Полина поставила перед ним гречку с котлетой.
– Антон, у тебя семь двести списалось. И позавчера три тысячи. Это что?
Он резал котлету, не поднимая глаз.
– Это мама. Ей трубу в ванной меняли, сантехник попросил материал купить.
– Семь тысяч на трубу?
– Ну, с работой. Полин, она же не будет врать.
– А три тысячи?
– Лекарства. Ей курс прописали, давление скачет.
Полина помолчала. Открыла тетрадку, вписала: «7 200 – свекровь, труба. 3 000 – лекарства». Подвела новый итог.
– Полин, ну не начинай, – Антон провёл ладонью по лицу. – Мать одна, дом сыплется. Что, мне ей отказать?
– Я не начинаю. Я записываю.
Варя подняла голову:
– Мам, а «сыплется» – это когда дом падает?
– Нет, солнышко. Это когда чинить надо.
– А наш тоже сыплется?
Никто не ответил. Антон доел котлету, забрал тарелку, сполоснул под краном. Полина сидела с тетрадкой и смотрела на колонку цифр.
К лету списаний набралось ещё на пятьдесят тысяч, а тетрадка загнулась по краям.
***
В августе Галина Петровна приехала сама. Без звонка. С двумя клетчатыми сумками и банкой варенья.
Полина разогревала ужин, Антон резал хлеб, Варя расставляла тарелки, считая вслух: «Одна, две, три... Мам, а бабушке тоже?» – «Ставь четвёртую, солнышко».
Галина Петровна села за стол, оглядела кухню, поцеловала Варю в макушку.
– Худая какая, кожа да кости. Кормят тебя тут вообще?
– Кормят! Мама котлеты делает. И макароны.
– Макароны, – Галина Петровна посмотрела на Полину. – Ну ладно, хоть макароны.
За ужином свекровь хвалила Антона, расспрашивала Варю про садик, подкладывала всем картошку. А потом, между вторым и чаем, положила вилку, промокнула губы салфеткой и сказала:
– Антоша, мне крышу надо перекрывать. До осени, иначе зальёт. Ребята посчитали: материал восемьдесят тысяч, с работой сто двадцать.
Она говорила это спокойно, как о покупке сахара.
Антон перестал жевать. Полина смотрела в тарелку.
– Мам, у нас сейчас с деньгами сложно. Мы копим на...
– У вас всегда сложно, – Галина Петровна перебила. – Я не миллион прошу. Крыша, Антон. На голову капает.
– Восемьдесят тысяч – это серьёзная сумма, Галина Петровна, – сказала Полина, не поднимая глаз. – У нас план, мы каждый месяц откладываем.
– План, – свекровь повернулась к ней. – У тебя план, а у меня потолок набухает. Я тридцать лет в школе отработала, в столовой, на ногах, по двести человек в день кормила. Пенсия девятнадцать тысяч. Девятнадцать. На эти деньги, Полина, в месяц поживи – квитанции, еда, лекарства. И ни разу у сына ничего не просила, пока могла. А теперь не могу.
– Мы вам помогаем, – Полина посмотрела на свекровь. – Семь двести в феврале. Три тысячи. Потом ещё, и ещё. Я записываю.
– Записывает она, – Галина Петровна усмехнулась. – Каждую копейку на карандаш берёшь, как у себя в кассе. Я тебе не клиент, Полина. Я мать твоего мужа. Я его одна вырастила, в этом доме, под этой крышей. Одна, без мужа, без помощи. Полы сама стелила, печку сама перекладывала.
– Я не про копейки. Я про восемьдесят тысяч. Это пятая часть нашего взноса.
– Антон! – свекровь развернулась к сыну. – Ты слышишь, что твоя жена говорит? Ей взнос важнее, чем крыша над головой твоей матери?
Антон сидел между ними, крошил хлеб на столе.
– Мам, давай мы подумаем. Сумма серьёзная, надо...
– Что думать? Осень через месяц. Дожди пойдут, штукатурка полетит. Ты хочешь, чтобы мне потолок на голову упал?
Варя перестала жевать. Смотрела то на бабушку, то на маму, то на папу.
– Мам, а почему бабушка кричит?
– Я не кричу, солнышко, – Галина Петровна мгновенно сменила тон, голос стал мягким. – Бабушка просто объясняет. Кушай варенье, вкусное, правда?
Варя взяла ложку, но есть не стала. Сидела тихо, прижимая зайца к боку.
Полина посмотрела на Антона. Долго, без слов. Он отвёл глаза, потёр затылок.
– Мам, мы подумаем, – сказал он. – Серьёзно подумаем. Не сейчас.
Галина Петровна поджала губы, но промолчала. Доела, помыла за собой тарелку, вытерла руки о полотенце. Уехала на следующее утро. Огурцы и варенье остались.
***
Через три дня Полина открыла приложение банка и увидела списание. Восемьдесят тысяч. Одной суммой.
Она сидела в банке, за стеклянной перегородкой, между сменами. За окном шёл дождь. Набрала Антона.
– Да, Полин.
– Восемьдесят тысяч, Антон. Я вижу списание.
– Я перевёл. На крышу. Там правда капало, я сам видел.
– Мы договорились подумать. Вместе. Три дня назад.
– А что думать? Крыша – не грядка, ждать нельзя.
– Мы об этом не договаривались.
– Полин, хватит. Это моя мать. Ей крыша на голову падает, а ты мне тут кассу сводишь.
– Это наши деньги. На квартиру. На Варину комнату.
– Заработаем ещё. Крыша важнее.
– Важнее комнаты для дочери?
Пауза. Потом:
– Я не могу сейчас. Я на объекте.
И повесил трубку.
Полина положила телефон на стол. Открыла тетрадку, посмотрела на остаток. Вычла восемьдесят тысяч. Цифра просела так, что колонка перестала помещаться в строчку.
***
Через неделю шли с Варей мимо новостройки у метро. Розовый дом, детская площадка, качели в форме кораблика. Варя вцепилась пальцами в забор стройки и смотрела на качели так, как другие дети смотрят на витрину с игрушками.
– Мам, а «скоро» это когда?
– Скоро, малыш.
– Ты так всегда говоришь.
Полина промолчала. Потому что это была правда.
***
В сентябре она заказала полную банковскую выписку. Распечатала на работе – двенадцать страниц мелким шрифтом. Взяла маркер. Жёлтым выделила списания, о которых знала. Розовым, о которых не знала.
Розовых оказалось больше. Были дни, когда Галина Петровна снимала дважды: утром три тысячи, вечером две. Мелкие суммы, как будто пробовала – заметят или нет.
Триста двенадцать тысяч четыреста рублей. Полина выписала цифру на отдельный листок и вложила в тетрадку.
После работы заехала к подруге Свете. Та поставила чай, полистала распечатку.
– Это первоначальный взнос, Полин.
– Я знаю.
– И он знал?
Полина не ответила. За окном у Светы орали дети на площадке. Нормальная жизнь, нормальные звуки. А у неё двенадцать страниц розовых строчек.
***
В субботу Антон собрался везти Варю к сестре. Полина не поехала.
– Голова болит, – сказала она.
– Таблетку выпей, – Антон натягивал кроссовки в прихожей, Варя крутилась рядом с рюкзачком. – К обеду вернёмся.
Когда дверь за ними закрылась, Полина взяла сумку и поехала в Калужскую область. Электричка, потом автобус. Два часа сорок минут.
Вышла у знакомого поворота, прошла по грунтовке. И остановилась у калитки.
Забор новый. Профнастил, коричневый, ровный. За забором теплица. Не старая плёночная, а поликарбонатная, метров шесть. Рядом мотоблок, красный, с жёлтыми колёсами. Грядки ровные, дорожки посыпаны щебнем. Крыша блестела свежим профлистом.
Полина стояла и считала. Забор это тысяч шестьдесят. Теплица примерно сорок. Мотоблок где-то тридцать пять. Крыша восемьдесят. Плюс щебень, работа, мелочи. Триста тысяч. Плюс-минус.
Галина Петровна вышла на крыльцо в клетчатом фартуке, с ведром в руке. Загорелые руки, земля под ногтями.
– О! А Антоша где?
– Я одна приехала.
Свекровь чуть прищурилась, но пригласила. На кухне пахло яблоками. Разлила чай, нарезала хлеб, достала варенье. Полина села за стол и подождала, пока свекровь сядет напротив.
– Галина Петровна, я посмотрела выписку по Антоновой карте. С января по сентябрь.
Свекровь поставила чашку. Медленно.
– И что?
– Триста двенадцать тысяч четыреста рублей.
– Он мне сам давал. Я не воровала.
– Я не говорю «воровала». Я говорю: триста двенадцать тысяч за девять месяцев. Мы копили на квартиру.
– А я копила на крышу. Три года тазы подставляла, Полина. Три года. Каждую весну ведро под потолком, каждую осень плесень по углам. Ты видела ту крышу? Видела, как шифер трескался?
– Крышу вы перекрыли. Но теплицу за сорок тысяч это тоже «крыша»? А мотоблок?
Галина Петровна выпрямилась.
– Мне спину сорвало в мае. Я на грядке разогнуться не могла. Мотоблок это не прихоть, это чтобы мне на больничную койку не лечь. А теплица, потому что старая развалилась, я её три года скотчем клеила, как дурочка. Ты думаешь, мне в радость у сына просить? Мне стыдно всякий раз, Полина. Стыдно. Но пенсия моя девятнадцать тысяч. А дом не ждёт. Он гниёт.
– Я понимаю, что вам тяжело. Но Варе шесть лет, и она спит за шкафом. За занавеской с жирафами. Мы копили год и за девять месяцев вы сняли больше, чем мы накопили.
– Переедете. Молодые.
– Мы третий год на съёмной, Галина Петровна. И каждый год – «переедете».
Свекровь замолчала. Варенье стояло открытым на столе, чай остывал. За окном лаяла соседская собака.
– Я не воровала, – повторила она тише.
– Вы не воровали. Но вы и не спрашивали. Не у меня, не у нас. Антон переводил сам – восемьдесят тысяч. А остальные двести тридцать вы снимали без моего ведома. По две, по три тысячи, через день.
Галина Петровна отвернулась к окну. Теплица блестела на сентябрьском солнце, аккуратная и новая.
– Он бы всё равно дал, – сказала она, не оборачиваясь. – Если бы я попросила – дал бы.
– Может быть. Но вы не попросили.
Полина допила чай, встала. Свекровь не встала, не проводила. Сидела за столом, прямая, с поджатыми губами.
***
Домой Полина вернулась к пяти. Антон уже был, сидел на кухне, листал телефон. Варя рисовала за столом, фломастеры разложены веером, язык высунут от старания. На плите закипал чайник.
– Голова прошла? – спросил Антон, не поднимая глаз.
– Прошла.
Полина положила на стол распечатку. Двенадцать страниц, розовые строки. Сверху листок с цифрой: 312 400.
– Это всё – твоя мама. За девять месяцев.
Антон посмотрел на бумаги. Потом на Полину. Сжал челюсть.
– Ну ты опять.
– Я сегодня ездила к ней. Забор новый, теплица, мотоблок, крыша. Всё на наши деньги.
– Ты ездила к моей матери? Одна? За моей спиной?
– За твоей спиной она снимала деньги девять месяцев. Я просто поехала посмотреть, куда они ушли.
Антон встал, прошёлся по кухне. Три шага в одну сторону, три в другую. Открыл шкафчик, закрыл. Достал чашку, поставил обратно.
– И что ты хочешь? Чтобы я матери позвонил и сказал – верни деньги?
– Нет. Я хочу, чтобы ты посмотрел на эту цифру. И на дочь.
– Это нечестно, Полин.
– Нечестно это когда копишь год, а половина уходит на чужую теплицу.
– Не «чужую»! Это моя мать!
– А это твоя дочь. Которая спит за шкафом. Посчитай, Антон. Просто посчитай.
Он сел. Взял распечатку. Полина видела, как его глаза идут по строчкам. Февраль, март, апрель. Мелкие суммы, по две, по три тысячи. Потом в августе восемьдесят тысяч одной суммой. Он вернулся назад, пролистал ещё раз.
– Шесть двести в марте. Я про это не знал. Думал три было.
– Три – это лекарства. Шесть двести это отдельно. Ты ей давал и не проверял, сколько она снимает сама.
– Подожди. Вот это, четыре восемьсот, дважды за день это когда?
– Апрель. Двенадцатое.
– Я не помню двенадцатого.
– И я не помню. Потому что нам никто не сказал.
Антон отложил распечатку, откинулся на стул. Лицо не злое. Не закрытое, как обычно. Растерянное.
Варя подняла голову от рисунка.
– Мам, смотри. Я нарисовала дом. Вот тут наша комната, а тут моя, а на балконе цветы.
На рисунке дом жёлтый, с большими окнами. У двери три человечка: мама с хвостиком, папа высокий и Варя с зайцем. Сверху, детскими буквами, наискосок: «наш дом».
– Красивый, Варюш.
Антон смотрел на рисунок. Потом на распечатку. Потом снова на рисунок.
– Триста двенадцать тысяч, – сказал он тихо. – Это больше, чем мы за год отложили.
– За девять месяцев, Антон. Она сняла больше, чем мы скопили за целый год.
Он потёр лицо руками. Долго, обеими ладонями, будто стирал что-то.
– Ладно, – сказал он. – Что ты предлагаешь?
***
Когда Варя уснула, Полина достала телефон. Открыла приложение банка.
– Я меняю пин-код на карте. Той, что у твоей мамы.
Не спросила. Сказала.
Антон сидел на кухне с холодным чаем. Нарезанный хлеб лежал на доске нетронутый.
– И открою отдельный счёт. На квартиру. Доступ будет только у меня.
– Полин...
– Если хочешь помогать маме – помогай. Из своей зарплаты, отдельно, фиксированную сумму. Пять тысяч, десять. Сколько мы оба решим. Но не так.
– Она обидится.
– Она потратила триста тысяч. Это Варина комната.
Антон допил чай. Поставил чашку в раковину. Постоял, глядя в тёмное окно. Провёл рукой по затылку медленно, будто что-то решал.
– Ладно. Меняй.
Полина набрала новый пин-код. Подтвердила. Открыла накопительный счёт. Перевела остаток – двести восемьдесят девять тысяч шестьсот рублей. Назвала счёт: «квартира».
Закрыла приложение. Заглянула к Варе. Та спала, обняв зайца, чуть хмурясь во сне. На полу у кровати лежал рисунок. Жёлтый дом, три человечка. Полина подняла его, разгладила и приколола магнитом к холодильнику.
***
Утром Галина Петровна позвонила в семь. Полина наливала Варе молоко и не подслушивала, но в однушке всё слышно.
– Мам, я не могу сейчас, – Антон говорил тихо, стоя в коридоре. – Нет, карта не работает. Потому что так надо.
Голос из трубки был громкий, резкий и долетал до кухни обрывками: «...неблагодарный... одна вырастила... карту заблокировал...»
– Мам, послушай. Мы посмотрели выписку. Триста тысяч, мам. Триста. Мы на квартиру копили, а ты... Нет, я не обвиняю. Но так больше нельзя. Если тебе что-то нужно, говори, мы обсудим. Но снимать без спроса – нет. Всё.
Гудки. Сбросила.
Антон вернулся на кухню. Сел за стол, потёр лицо руками. Полина поставила перед ним чай.
– Обиделась?
– Сказала, что я предатель. Что она меня одна подняла, а я ей карту заблокировал и жену слушаю, а не мать.
– Ты не карту заблокировал. Ты дочери комнату вернул.
Антон усмехнулся. Невесело, одним уголком рта.
– Ты у меня иногда как прокурор.
– Кассир. Это хуже.
Он фыркнул. Почти засмеялся, но не засмеялся. Взял чашку, подул. Полина видела, что ему тяжело. Мать сбросила и больше не перезвонит, они оба это знали. Для него это как дверь, которую захлопнули. Но он сидел за столом и пил чай. И не жалел.
Варя допила молоко, вытерла усы ладошкой, посмотрела на холодильник.
– Мам, ты мой рисунок повесила!
– Повесила.
– А ты его вверх ногами повесила. Видишь, цветы снизу!
Полина присмотрелась. Правда, вверх ногами. Сняла, перевернула, приколола обратно.
– Вот. Теперь правильно.
Варя кивнула, довольная. Потом спросила:
– Мам, а «скоро» это когда?
Полина посмотрела на жёлтый дом, на три человечка у двери, на кривые буквы «наш дом». Рядом висел список продуктов и расписание садика. Обычный холодильник. Обычное утро. Только тетрадка с жёлтой обложкой теперь лежала не на столе, а в ящике, и цифры в ней перестали пятиться назад.
– Скоро, Варюш. Теперь правда скоро.
За окном включился двор. Кто-то выгуливал собаку, загудела мусорная машина, у подъезда хлопнула дверь. Обычный день. Антон допил чай, встал, потянулся, взял куртку.
– На объект. К семи буду.
– Хлеб купи по дороге, – сказала Полина.
– Какой?
– Бородинский. Варя любит.
– Понял.
Дверь закрылась. Варя убежала одеваться в садик. Полина стояла на кухне одна, и было тихо. Не пусто, а тихо. Это разные вещи.