В предыдущей главе:
В воскресенье Иван ждет возвращения жены Марфы и сына Егора на хутор. Утром он сурово отказывает в помощи крестьянину, припоминая односельчанам недавний погром своего двора. Вскоре приезжает коляска, но из нее выходит только Егор. Мальчик хвастается роскошной жизнью у деда-купца, а вечером уезжает обратно.
Сама Марфа поддается уговорам отца и остается отдыхать в городе - пока не возвращается на свой хутор. Однако мачеха жестоко упрекает падчерицу, называя ее сбежавшей женой, позорящей семью. Осознав свое положение, Марфа на следующий день возвращается к мужу.
Иван внутренне ликует, но решает проучить жену. Чтобы закрепить статус хозяина, он встречает раскаявшуюся Марфу ледяным равнодушием. Отвергнув ее объятия, он уходит рубить дрова, оставляя жену в холодном одиночестве.
Глава 30
Сентябрь 1909 года вступил в свои полноправные права, окрасив деревья в медно-красные и золотые тона. Прошло всего пару недель с того страшного, переломного дня, когда Иван Савельев, хлопнув дубовой дверью, покинул особняк тестя, оставив там самое дорогое, что у него было — своего сына.
В просторном, отделанном мореным дубом кабинете Гордея Ильича Ширяева царила тишина, нарушаемая лишь натужным, прерывистым сопением и скрипом стального пера по бумаге. За небольшим приставным ломберным столиком, низко склонившись над тетрадью в дорогом коленкоровом переплете, сидел Егор.
Мальчишка, который еще месяц назад играючи управлял тяжелой крестьянской лошадью и махал взрослым серпом, теперь обливался по́том, пытаясь совладать с тонкой перьевой ручкой. Рядом с ним, нервно поправляя круглые очки, стоял нанятый учить его чистописанию студент-репетитор в потертой тужурке.
— Нет-нет, Егор Иванович, — устало, в сотый раз повторял студент, указывая худым пальцем на строчку. — Нажим должен быть мягче. Вы опять продавили бумагу. Перо нужно держать легко, как птичье перышко. Извольте вывести букву «А» с надлежащим изяществом.
Грамота давалась хуторскому волчонку тяжело. Его пальцы, привыкшие к толстому черенку вил, не желали изящно и плавно выводить округлые гимназические буквы. То и дело с острого кончика пера срывалась жирная фиолетовая клякса, непоправимо пачкая белоснежный, плотный лист.
Гордей Ильич, заложив руки за спину, мерным, медвежьим шагом прохаживался взад и вперед за спиной внука. Он лепил из Егора свое абсолютное подобие, безжалостно, слой за слоем вытравливая из мальчишки крестьянскую сентиментальность. Он все время задавал внуку вопросы и учил его, как надо себя вести.
Егор в очередной раз тяжело вздохнул, высунул от усердия кончик языка и попытался ровно вывести злополучно букву «А». Перо предательски дрогнуло, брызнув чернилами на поля тетради.
— Опять клякса! — студентик в отчаянии всплеснул руками. — Гимназический инспектор забракует вашу работу с первого взгляда! Вы должны писать красиво!
— А ну, цыц, грамотей! — громыхнул над самым ухом раскатистый бас Гордея, заставив студента испуганно отшатнуться.
Ширяев выхватил у внука испорченный лист, брезгливо скомкал его и швырнул.
— Чему ты пацана учишь? Птичьим перышкам?! Изяществу?! Он коммерсант будущий, а не писарь казенный!
Гордей навис над Егором.
— Плохо! — рявкнул купец. — Как курица лапой! Но ты мне ручку не стискивай так, словно топорище держишь! В нашем деле, Егор, ручка и бумага нынче бьют гораздо сильнее и больнее любой кузнечной кувалды!
Егор упрямо вытер перепачканные чернилами пальцы о штанину новенького суконного костюмчика и исподлобья, по-волчьи, посмотрел на деда.
— Мне бы с машинами, дед Гордей... Тятя говорил, кто свое ремесло в руках крепко держит — тот в жизни никогда не пропадет.
Гордей Ильич упер пудовые кулаки в столешницу. Глаза купца сузились, превратившись в опасные, колючие щели. Студент-репетитор тихонько попятился к двери, стараясь слиться с обоями.
— Твой тятя — безграмотный упрямец! — зарычал Ширяев так, что Егор инстинктивно вжал голову в плечи. — Забудь, что он тебе там на хуторе говорил! Ремесло в руках рабы держат! Мужики! А настоящий хозяин должен грамоту знать и цифру чуять за версту!...
Гордей вытащил из стопки новый лист бумаги и с силой хлопнул им перед носом Егора.
— Слушай сюда и запоминай, как этот мир устроен. Вот представь себе: пришел к тебе крестьянин, мужик соседский. Лошадь в долг взял на весеннюю посевную, вексель подписал. Пришел срок расплаты по осени, а он лошадь не отдает. Говорит: прости, хозяин, недород у меня случился страшный, град побил, детишки малые с голодухи пухнут. Что делать будешь?
Егор нахмурил светлые брови. В памяти тут же всплыли образы голодных деревенских детей, приходивших прошлой зимой на их хутор, иссохшие бабы с молящими глазами. Он почесал чернильный нос, с сомнением глядя на деда.
— Ну... может, отсрочку ему дать? До следующей весны, или пусть отработает как-нибудь. Жалко мужика-то, без лошади его семья совсем в зиму пропадет...
Пудовый кулак Гордея Ильича с такой чудовищной силой обрушился на стол, что чернильница подпрыгнула, а перо покатилось по сукну на пол.
— Жалость — это крах! — зарычал Гордей, брызгая слюной от гнева. — Это прореха в сейфе! Оставь свою жалость своему тяте в деревне, пусть он с ней обнимается! Дашь ты одному отсрочку — и завтра вся деревня к тебе на крыльцо плакаться придет! А послезавтра ты сам по миру с протянутой рукой пойдешь, потому что должники тебя досуха высосут! Запомни, волчонок: нет денег по векселю — забирай лошадь. Не отдаст лошадь — забирай его последнюю телегу. Забирай землю, дом, сапоги с него последние снимай! Либо ты жрешь их, либо они жрут тебя! Третьего не дано!
Гордей тяжело дышал, глядя в расширенные, испуганные глаза внука.
— А теперь бери перо, макай в чернила и пиши букву «А». И заруби себе на носу на всю оставшуюся жизнь: слезами капитал не строят!
Егор судорожно сглотнул. В его детской груди жестоко боролись крестьянское, совестливое воспитание отца и этот новый, безжалостный, но завораживающий своей силой мир деда. Он медленно взял перо. Его лицо, еще минуту назад бывшее испуганным, вдруг окаменело, детские пухлые черты заострились. Он опустил глаза и начал с силой выводить ровную, жесткую букву «А».
Холодная, невидимая, но беспощадная война шла не только за душу Егора, но и за влияние в самом особняке Ширяевых. Анна Панкратовна с нарастающим раздражением видела, что Гордей Ильич проводит всё свое свободное время исключительно с Егором. Он таскал деревенского мальчишку в контору, сажал рядом с собой приказчиков, заставлял его слушать деловые разговоры.
Для Анны это было категорически неприемлемо. Деревенский «волчонок» становился прямой, осязаемой угрозой наследству ее собственных, рожденных в законном браке детей. Анна решила раз и навсегда доказать мужу, что этот выскочка — не купеческий наследник, а дикий, агрессивный зверь, который однажды разрушит всё, что они годами строили.
Анна действовала хирургически точно, как блестящий, хладнокровный стратег. Она знала самую слабую точку Егора — его болезненное отношение к чистописанию и невыносимую, звериную обиду на любые насмешки над его деревенским происхождением.
Дождавшись, когда Гордей вернется из конторы и сядет пить чай в библиотеке с газетой, Анна неслышно подозвала своих близнецов в полутемный коридор второго этажа.
— Mes chéris, — Анна мягко, но властно опустилась перед Ильей и Павлом на колени, поправляя их бархатные воротнички. От нее пахло холодным парфюмом и опасностью. — Ваш отец сегодня не в духе. Причиной тому этот невоспитанный мальчик, которого он привез с хутора.
— Он очень грубый, maman, — сморщил нос Илья. — И он трогал наши оловянные солдатики!
— Я знаю, mon ange, — Анна гладко, успокаивающе провела рукой по его щеке. — Он дикарь. И если мы не докажем вашему отцу, что дикарям не место в приличном обществе, этот мальчик останется здесь навсегда. И заберет всё, что по праву принадлежит вам.
Глаза Павла, уже успевшего усвоить материнскую гордыню, сузились.
— Что мы должны сделать, maman? Прогнать его?
— Нет, — губы Анны растянулись в тонкой, расчетливой улыбке. — Вы должны показать отцу, на что этот деревенщина способен. Сейчас Егор сидит в детской. Он мучается над прописями. Вы зайдете туда. Вы будете вести себя как истинные господа. Смейтесь над ним. Покажите ему, что он — прислуга. Укажите на его кляксы. Пусть он поймет свое место.
— А если он полезет драться? — испуганно моргнул Илья. — У него кулаки вон какие огромные!
— Пусть лезет, — жестко, не терпящим возражений тоном отрезала Анна. — Если он тронет вас хоть пальцем — не бейте в ответ. Кричите. Как можно громче. Плачьте так, чтобы слышал весь дом. Ваш отец будет в библиотеке, он всё услышит. Я всё устрою. Идите.
Анна отвела сыновей к дверям детской. Она оставила на столике у дверей дорогую немецкую механическую игрушку — железный паровозик, как приманку, а сама бесшумно скользнула за тяжелую бархатную портьеру в смежной комнате, оставив двустворчатые двери приоткрытыми.
Спустя ровно десять минут она послала свою горничную за Гордеем Ильичом под благовидным, невинным предлогом: «Скажи барину, пусть зайдет в детскую, посмотрит, как мальчики дружно вместе занимаются, душа радуется».
Ловушка была расставлена идеально.
Егор сидел за письменным столом в детской. Высунув от невыносимого напряжения язык, он мучительно, потея, выводя каждую линию, пытался написать в дорогой тетради слово «Акционерное общество»…
В этот момент в комнату с независимым, откровенно барским видом вошли близнецы.
Павел, одетый в бархатный костюмчик, подошел прямо к столу. Он нагло заглянул в тетрадь Егора и громко, театрально, в точности как учила мать, рассмеялся:
— Смотри, Илья! Он снова посадил кляксу! Quel idiot! Какой идиот! Он даже перо держать не может!
Егор вздрогнул. Капля чернил сорвалась с пера и расплылась огромным жирным фиолетовым пятном прямо посередине слова, над которым он мучился битый час.
Илья, брезгливо морща носик, подошел с другой стороны.
— Maman говорила, что свинью за благородный стол не сажают, — процедил Илья, с явным, заученным превосходством глядя на Егора. — Ты даже писать не умеешь, мужик. Тебе только сено на хуторе вилами кидать. Дай сюда!
С этими словами Илья нагло выхватил у Егора лист с прописями и демонстративно, разорвал его пополам, бросив куски на полированный паркет.
Лицо Егора мгновенно пошло багровыми пятнами. Многочасовой, каторжный для него труд, усталость и накопившаяся обида в одно мгновение сорвали все стоп-краны. В нем проснулась не холодная купеческая расчетливость деда, а слепая, дикая, хуторская ярость.
— А ну, отдай! — глухо, страшно рыкнул Егор, вскакивая из-за стола и опрокидывая стул. — Мне дед Гордей велел написать!
— Дед Гордей ошибся! — смеясь, крикнул Павел, пиная обрывки бумаги лакированным ботинком. — Ты прислуга! Ты деревенщина!
Глаза Егора потемнели, превратившись в черные, страшные провалы. В голове помутилось. Он молча, не говоря больше ни слова, сжался, как стальная пружина, и звериным прыжком бросился на Илью. Он сбил холеного барчука с ног, всем своим весом придавил его коленом к ковру и начал бить кулаками куда попало. Илья истошно, тонко завизжал.
Павел в панике бросился на спину Егору, пытаясь оттащить его от брата, вцепившись ему в светлые волосы. Но Егор, обладавший не по годам огромной физической силой, заработанной на земле, одним резким, диким движением локтя отбросил Павла.
Близнецы залились истошным, паническим ревом.
В распахнутую дверь детской ворвался Гордей Ильич и замер на пороге. Ширяев увидел своего расхваливаемого наследника, который стоял над его плачущими в голос детьми посреди разорванных бумаг.
В это же мгновение из-за бархатной портьеры соседней комнаты вышла Анна Панкратовна. Она не стала бросаться к своим плачущим сыновьям. Она подошла прямо к мужу, остановившись с ним плечом к плечу.
— Полюбуйся. Твой наследник только что чуть не покалечил моих сыновей из-за куска бумаги. Он не коммерсант и не купец. Он дикарь. Зверь, который понимает только кулаки и животную силу. Завтра он точно так же, в припадке мужицкой ярости, разобьет твою контору и убьет твоих приказчиков.
Анна перевела презрительный, уничтожающий взгляд на тяжело дышащего Егора и снова посмотрела на мужа:
— Если ты немедленно не уберешь этого волчонка из моего дома, я прямо завтра отправлю Илью и Павла учиться в Швейцарию.
Гордей Ильич стоял, тяжело дыша, оглядывая разгромленную комнату. Он переводил взгляд с порванных прописей Егора на своих плачущих близнецов. Его густые брови сошлись на переносице, а глаза сузились. Опытный хищник мгновенно, за секунду считал всю расставленную для него провокацию.
— Ты меня перед выбором не ставь, Анюта, — Гордей повернулся к жене, понизив бас до угрожающего, рокочущего рыка, от которого дрогнули стекла в уцелевших окнах. — Я своих сыновей, слава богу, знаю. Илья с Павлом в эту комнату не просто так пришли чужие тетради рвать. Чья это указка была — догадаться несложно.
Гордей круто повернулся к близнецам, которые, увидев гнев отца, мгновенно замолчали.
— А вы чего ревете?! — рявкнул он жестко и безжалостно. — Спровоцировали драку — так умейте держать удар! Вы Ширяевы или барышни кисейные в кринолинах? В коммерции вас за такие фокусы не побьют, а по миру пустят без порток! Марш к себе в спальню, и чтоб без слез!
Анна побледнела, поняв, что Гордей разгадал ее игру, но промолчала.
Гордей резко повернулся к Егору, который всё еще стоял посреди комнаты со сжатыми кулаками и горящими глазами.
— А ты, волчонок, запомни раз и навсегда! — Гордей навис над ним, тыча толстым пальцем в грудь мальчика. — Кулаками машут только тогда, когда ума не хватает! Разорвали тебе бумагу — значит, заново напишешь. Десять раз напишешь, сто раз напишешь, пока не поумнеешь! Еще раз увижу, что ты на них с кулаками бросаешься — выпорю лично вожжами, несмотря на всю твою мужицкую гордость. В этом доме я решаю, кто прав, а кто виноват. Понял меня?!
— Понял, дед Гордей, — сглотнув ком в горле и разжимая кулаки, тихо ответил Егор.
Гордей осадил всех. Он дал понять Анне, что раскусил ее интригу, воспитал сыновей по-мужски и жестко поставил на место Егора. Анна, молча глядя на мужа, с ледяной ясностью поняла, что Гордея так просто не обмануть. Война за наследство только начиналась, и она обещала быть беспощадной.
В другой части города Пелагея Гордеевна Анисимова плела свою собственную, куда более подлую паутину.
Пелагея искала способ отомстить всем. Она понимала, что прямо сейчас не может ударить ни по Анне, ни по отцу. Но она могла уничтожить Марфу и Ивана, лишив их того единственного, чем они теперь гордились — их спасенного хутора и богатства.
Пелагея знала, что Иван Савельев собрал огромный, небывалый для губернии урожай белой фасоли. В городе, в купеческих салонах только и разговоров было, что плотник озолотится, продав этот редкий товар столичным перекупщикам. Пелагея, снедаемая черной желчью, решила нанести удар в спину, ударив по сбыту.
Она начала тайно собирать информацию через слуг и приказчиков своего мужа. Вскоре она узнала, кто именно планирует скупить весь урожай Савельева.
В строжайшей тайне от Макара Анисимова, Пелагея приказала заложить неприметный, наемный экипаж и приехала в трактир первого разряда «Славянский базар».
Там в отдельных кабинетах собирались крупные городские скупщики-оптовики — прасолы. Через доверенного полового она вызвала к себе в кабинет Кузьму Петровича — самого влиятельного прасола губернии, человека, который диктовал цены на всем местном хлебном рынке.
Кузьма Петрович вошел в кабинет, почтительно сняв лисью шапку и кланяясь жене миллионщика Анисимова. Пелагея сидела за столом, попивая чай из дорогого фарфорового блюдечка и нервно поигрывая бриллиантовыми кольцами на пальцах.
— Присаживайтесь, Кузьма Петрович, — барственным тоном произнесла она. — Разговор у меня к вам есть. Сугубо коммерческий. Я слышала краем уха, вы собираетесь на днях брать крупным оптом белую фасоль у Ивана Савельева? Того плотника, что на хуторе у реки обосновался?
— Так точно, Пелагея Гордеевна, не скрою-с, — прасол довольно ухмыльнулся в окладистую бороду, осторожно присаживаясь на краешек венского стула. — У него нынче товар — чистое золото. Уродилась фасоль чистая, крупная, белая, как жемчуг отборный. В столицу, в дорогие ресторации пойдет за милую душу. Барыш обещает быть изрядный.
Пелагея тонко, ядовито усмехнулась, опустив чашку на стол.
— Вы бы поостереглись радоваться раньше времени, Кузьма Петрович. Мой батюшка, Гордей Ильич Ширяев, очень зол на этого хуторского выскочку. Очень зол. А мой супруг, Макар Иванович Анисимов, и вовсе с этим Савельевым больше никаких дел иметь не желает. Опальный он человек. От семьи отрезанный.
Прасол нахмурился, чувствуя, как коммерческая радость сменяется липкой тревогой:
— Как же так-с? Они ж ему сами долги закрыли недавно... Говорили, зять любимый…
— Закрыли, да сильно пожалели, — отрезала Пелагея, понижая голос до заговорщицкого шепота. — У Савельева земля с общиной спорная, там мужики деревенские на него вилы точат, по ночам технику дорогую жгут. Человек он скандальный. Если вы у него сейчас товар возьмете, деньгами его снабдите... боюсь, Гордей Ильич и Макар Иванович могут очень сильно на вас обидеться. Скажут: ты, Кузьма, наших врагов кормишь. И ваши баржи, что нынче наше сукно и лес по реке возят, вдруг, совершенно случайно, перестанут получать наши подряды. Вот вы мне скажите как на духу, Кузьма Петрович: вам один упрямый мужик с его фасолью дороже многомиллионных ширяевских и анисимовских капиталов?
Прасол мгновенно побледнел. Он был тертым, опытным калачом и всё понял мгновенно. Спорить с Ширяевыми и Анисимовыми означало неминуемое коммерческое самоубийство. Он судорожно сглотнул.
— Понял вас, Пелагея Гордеевна. Никаких дел с Савельевым. Будто и нет его.
Пелагея удовлетворенно, сыто кивнула. Она достала из бархатного ридикюля пухлый конверт с казенными ассигнациями и тихо, не привлекая внимания, положила его на стол перед скупщиком.
— Это вам на компенсацию потерянной выгоды, Кузьма Петрович. И передайте остальным прасолам в городе, по-товарищески: кто у Савельева хоть пуд зерна или фасоли купит — станет нашим личным врагом.
Пелагея запустила негласный, невидимый, но абсолютно железобетонный картельный бойкот. Отныне ни один крупный скупщик в губернии не осмелится купить у Ивана ни единого зернышка, боясь гнева могущественных миллионщиков.
Наступило воскресенье. Тот самый, долгожданный, выстраданный день, когда Гордей Ширяев по договору должен был привозить Егора на хутор к родителям.
С самого раннего утра Иван и Марфа Савельевы не находили себе места. Иван, как заведенный, метался по двору. Марфа испекла в печи любимые пироги сына. Они вместе вышли за ворота, вглядываясь в пыльную дорогу, ведущую из города.
Ближе к полудню на тракте показалась роскошная, лакированная купеческая коляска Ширяевых. Иван радостно, с бешено бьющимся сердцем выбежал навстречу экипажу. Марфа торопливо семенила следом.
Коляска плавно остановилась. Лакей распахнул дверцу, и на землю спрыгнул Егор.
Марфа с плачем радости бросилась к сыну, обхватила его руками, покрывая поцелуями его лицо.
— Здравствуй, мамка, — сдержанно сказал мальчик, аккуратно высвобождаясь из ее рук и поправляя смятый воротник мундира.
Иван подошел к сыну, его лицо светилось гордостью и любовью. Он протянул свои огромные, мозолистые руки, испачканные машинной смазкой после утренней проверки инвентаря.
— Сынок... Егорка! С приездом! Пошли скорее, я тебе наши амбары новые покажу! Полные под самую завязку стоят! Завтра купцы городские приедут, мы с тобой, как настоящие хозяева, товар сдавать будем! Золотом возьмем!
В этот самый момент деревенскую тишину нарушил скрип тележных колес. К хутору неспешно, тяжело переваливаясь по ухабам, подъехала телега главного городского прасола — Кузьмы Петровича. Он ехал к хутору аккурат после разговора с Пелагеей Анисимовой.
Лицо плотника просияло надеждой.
— А, Кузьма Петрович! — громко сказал Иван, идя навстречу долгожданному гостю.
Он еще не знал, какой чудовищный удар приготовила ему судьба в лице этого человека….
Продолжение здесь https://dzen.ru/a/ajEI9wk4dCHwIR7V
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/aiwgj4V3wXlYmc80
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026