В предыдущей главе:
Гордей Ширяев безжалостно вытравливает из Егора крестьянские привычки, внушая внуку жесткие законы коммерции. Анна Панкратовна, видя в мальчике растущую угрозу наследству, устраивает подлую провокацию. Она подговаривает своих близнецов испортить прописи Егора, чтобы выставить его перед мужем агрессивным дикарем. Вспыхивает драка, но безупречный план Анны рушится. Проницательный Гордей разгадывает интригу, жестко наказывает сыновей за слабость, а Егору приказывает уничтожать конкурентов умом, а не кулаками.
Тем временем Пелагея в тайне от всех наносит свой сокрушительный удар по Ивану Савельеву. Шантажом и деньгами она заставляет главного городского прасола объявить картельный бойкот и отказаться от скупки небывалого урожая плотника.
В воскресенье преобразившийся, по-барски отстраненный Егор навещает родителей. В этот момент к дому Ивана и Марфы подъезжает скупщик, который обещал взять урожай фасоли. Он принес Ивану дурную весть.
Глава 31
К хутору, тяжело переваливаясь по ухабам, подъехала рессорная телега Кузьмы Петровича — главного городского прасола, человека, диктующего оптовые цены на всем местном хлебном рынке.
— А, Кузьма Петрович! Доброго здоровьица! — громко сказал Иван, подходя к остановившейся телеге. Он по-свойски положил огромную руку на деревянный борт. — За товаром приехал? Правда, я тебя только завтра ждал, как на ярмарке уговаривались, но мы готовы! Всё в амбарах, в мешках, взвешено, зерно к зернышку, фасоль перебрана, ни одной соринки! Давай свои подводы загоняй, грузчиков зови, сейчас грузить начнем!
Но Кузьма Петрович не стал слезать с козел. Он сидел сгорбившись, словно от пронизывающего октябрьского холода, глубоко натянув лисью шапку на самый лоб. Опытный, прожженный прасол хмуро смотрел куда-то в сторону далекого леска, старательно, почти по-воровски пряча свой бегающий взгляд от открытого, радостного лица Ивана.
— Я не за товаром, Савельев, — сухо, как по заученному писарем тексту, отчеканил прасол, и голос его прозвучал неестественно глухо. — Я отказ привез. Мы твою фасоль и пшеницу брать не будем. Ни сегодня, ни через месяц.
Иван побледнел. Румянец мгновенно схлынул с его щек, оставив землистую серость. Он судорожно схватился за край телеги, отказываясь верить своим ушам. Дыхание перехватило.
— Как не будете?! Кузьма, ты белены объелся?! — голос Ивана дрогнул. — Уговор же был на ярмарке! Руками при свидетелях били! Товар-то высший сорт, чистый жемчуг, ты же сам тогда в мешки лазил, сам нахваливал! Ты же хвалился, что в столицу ее в дорогие ресторации влет продашь!
— Извини, Иван Савельич, — прасол воровато оглянулся по сторонам, словно ожидая удара в спину, и понизил голос до торопливого, испуганного шепота, наклоняясь к Ивану. — Против ветра не попрешь. Плетью обуха не перешибешь. Мне ссориться из-за твоей, пусть и золотой, фасоли с серьезными людьми резона нет. У меня семья, амбары, подряды. Мне на дно идти неохота. Прощай.
Иван остался стоять у распахнутых ворот своего амбара в полном недоумении. Ветер шевелил его русые волосы, но он не замечал холода.
«Серьезные люди»... Кто эти серьезные люди? Гордей Ширяев только что оплатил его многотысячные долги и спас его хутор от разорения — зачем ему теперь душить зятя, лишая сбыта? У Ивана просто не было врагов такого чудовищного масштаба, чтобы одним словом перекрыть весь городской оптовый рынок.
Чья-то невидимая, безжалостная, могущественная рука методично и хладнокровно забирала у него сам смысл его каторжного труда прямо на глазах у сына.
— Я так и думал, тятя, — сказал Егор отцу. — Дед Гордейбыл прав. Зерном в амбарах только мужики гордятся. А хозяева гордятся банковскими счетами и деньгами.
Эти слова резанули Ивана больнее любого ножа, но он заставил себя проглотить обиду. Ему нужно было действовать, пока рынок окончательно не закрылся для него. Он подошел к сыну, стараясь, чтобы голос звучал твердо и спокойно.
— Ты иди в дом к матери, Егор, — Иван тяжело опустил руку на плечо мальчика. — Побудь с ней, расскажи ей про учебу свою, про деда. Я скоро вернусь. Это... недоразумение вышло. Я сейчас в уезд съезжу, с другими прасолами переговорю, и всё уладим. Иди.
Егор безразлично пожал плечами, высвобождаясь из-под руки отца.
— Ладно. Только мне в город к вечеру надо. У меня завтра с утра арифметика.
Иван кивнул, скрипнув зубами, и, не теряя больше ни минуты, понимая, что промедление смерти подобно, бросился в конюшню. Он немедленно оседлал Гнедого и, не заходя в избу, помчался в уездный центр.
До самого вечера он метался по городу, пытаясь найти новых купцов. Он стучался в конторы, заходил в прокуренные трактиры, где сидели мелкие скупщики, предлагал низкую цену, готов был отдать отборный товар почти по себестоимости. Но везде, стоило ему только назвать свою фамилию — Савельев, — как перед ним закрывали двери. Купцы отводили глаза, мямлили про "забитые склады". Отказывали абсолютно все.
Поздним вечером того же бесконечно длинного дня Иван сидел на перевернутом деревянном ящике прямо посреди темного, выстуженного амбара. Единственным источником света была тусклая, коптящая керосиновая летучая мышь, висящая на ржавом гвозде. Иван сидел сгорбившись, спрятав лицо в широкие ладони. Он смотрел на высоченные, уходящие под потолок горы нераспроданных, туго набитых мешков с фасолью и пшеницей.
С протяжным, жалобным скрипом отворилась тяжелая дверь амбара. В полосе холодного лунного света появилась Марфа. Она плотнее закуталась в теплую пуховую шаль и, не говоря ни слова, подошла к мужу.
Эта новая беда заставляла их сплотиться окончательно, до основания разрушая ту ледяную стену, что стояла между ними с момента ее возвращения из отцовского особняка.
— Ваня, ты чего здесь в темноте сидишь? — тихо спросила она, кладя руку на его холодное плечо. — Я уж вся извелась. Ждала-ждала... Егорка уехал в город, так и не дождавшись тебя.
Иван глухо, болезненно усмехнулся, не отнимая ладоней от лица.
— Правильно. Пусть учится. Там ему нужнее, чем здесь на разоренного отца смотреть.
Марфа тревожно заглянула в его потемневшее, осунувшееся лицо.
— Опять не взяли, Ваня? — с щемящей болью в голосе спросила она. — Совсем никто? И купцы Прохоровы тоже отказали?
Иван с силой сжал кулаки.
— Отказывают все, Марфа, — в глухом отчаянии выдохнул он. — Все как один! Как сговорились, черти! Я к братьям Рыбаковым ездил, к немцу Штольцу заходил, даже к мелким скупщикам на станцию сунулся... Ничего не понимаю! Товар смотрят — хвалят, языком цокают, руками разводят, мол, золото, а не хлеб. А как фамилию мою, Савельев, слышат — глаза в пол прячут и бегут, словно я зачумленный, словно на мне клеймо прокаженного висит.
Иван ударил кулаком по туго набитому мешку с фасолью.
— Кто так с нами-то, а? Батюшка твой? Так он же сам долги нам оплатил, своими руками со дна вытащил! Зачем ему нас теперь топить? Кому мы поперек горла встали так, что весь уездный город от нас в один день отвернулся?
Марфа нахмурилась. Ее глаза сузились, в них промелькнула холодная, расчетливая искра.
— Не батюшка это, Ваня, — твердо, с абсолютной уверенностью отрезала она. — Отец мой, Гордей Ильич, если б хотел нас со свету сжить и по миру пустить, он бы просто долги наши земские не закрыл и дал бы приставам нас продать с молотка. Он в открытую бьет, по-медвежьи. А здесь другая змея ползает. Исподтишка жалит, в спину.
— И что делать будем, жена? — глухо, безнадежно спросил Иван, опуская тяжелую голову на грудь. — Хлеб до весны сгниет в амбарах, мыши побьют. Нам батракам за уборку платить нечем будет, они нас на вилы поднимут. Суды начнутся. Всё зря...
Марфа обняла его за шею, крепко прижимаясь щекой к его колючей, небритой щетине. И внезапно Иван почувствовал, как в ее голосе просыпается та самая железная купеческая, ширяевская хватка, которую он так не любил раньше, но которая сейчас была их единственным спасением.
— Не сгниет наш хлеб, Ваня, — ее голос зазвенел сталью, прорезая полумрак амбара. — Не дождутся они. А мы сами его продавать будем. В розницу!
Она отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза, ее ноздри раздувались от гнева.
— Перекупов этих городских, прасолов пузатых, в шею погоним! С утра запрягай все наши подводы, Иван. Грузи мешки. Поедем по дальним уездным деревням, по мелким станциям железной дороги, где эти городские прасолы власти своей собачьей не имеют. По пуду, по мешку будем отдавать простым людям! Землю мы свою кровью спасли — и хлеб наш спасем. Я с тобой, Ванечка, на ярмарках стоять буду, в снег и в дождь, как простая торговка за прилавком мерзнуть буду, если понадобится! Мы им не сдадимся! Слышишь меня?! Не сдадимся!
Иван смотрел на раскрасневшееся в свете керосиновой лампы лицо жены, слушал ее горячий, отчаянный, полный неистовой силы шепот, и чувствовал, как внутри него, в самом темном уголке души, снова разгорается потухший было огонь. Ледяной обруч, стягивавший его грудь весь этот страшный день, треснул и разлетелся вдребезги.
— Не сдадимся, Марфушка, — хрипло, но уже с прежней, мужицкой уверенностью выдохнул Иван. — Правду ты говоришь. Не на тех напали. Я им не мальчик для битья, чтоб по указке их товар гноить. Завтра же с рассветом телеги смажу. И фасоль, и пшеницу — всё сами развезем! Пусть по копейке, пусть в розницу, а свое возьмем. И батракам заплатим, и на весну останется!
Иван отстранился, заглядывая в ее горящие, решительные глаза, и скупо, жестко улыбнулся:
— А стоять на морозе тебе не дам. Сам за прилавком встану. Твое дело теперь — дом в тепле держать, чтоб было куда мужу с мороза возвращаться. Выдюжим, жена. И без них выдюжижим!
В полутемном, заставленном мешками амбаре они снова стали монолитной семьей, артелью, намертво объединенной против коварного врага.
Пока Иван и Марфа готовились к изматывающей, тяжелой торговле на морозе, в роскошном, натопленном особняке Ширяевых шла своя, невидимая, но абсолютно беспощадная позиционная война.
Анна Панкратовна с нарастающим раздражением видела, как десятилетний Егор, этот деревенский выскочка, с каждым днем всё больше и больше становится похожим на Гордея Ильича. Мальчишка перенимал его властную, тяжелую походку, его манеру смотреть из-под густых бровей, а самое страшное — он впитывал его безжалостную, прагматичную купеческую логику.
За воскресным семейным обедом в парадной столовой, украшенной лепниной и зеркалами, собрались все: Гордей Ильич во главе длинного дубового стола, Анна, Егор и близнецы Илья и Павел.
Анна изящно, серебряным ножом отрезала кусочек спаржи, не сводя темных, холодных глаз с жующего Егора.
— Егор Иванович, — вежливо, с самой ядовитой, светской улыбкой обратилась она к мальчику, нарушая тишину. — Месье Дюбуа сегодня утром жаловался мне, что вы совершенно неспособны к французской грамматике. Вы не можете запомнить элементарных спряжений глаголов. Неужели хуторская кровь настолько невосприимчива к изящным языкам?
Близнецы Илья и Павел, сидевшие напротив, тихо, злорадно захихикали, переглядываясь и пиная друг друга под столом.
Егор даже не поднял глаз от своей тарелки с ростбифом. Он жестко, уверенным мужским движением отрезал кусок мяса, отправил его в рот, тщательно прожевал, проглотил, и только потом посмотрел на мачеху. Он скопировал холодную, снисходительную интонацию деда с пугающей, почти мистической точностью.
— А мне дед Гордей сказал, Анна Панкратовна, что когда я вырасту и стану хозяином мануфактур, французы сами выучат русский язык, чтобы иметь честь со мной торговать. А пока Илья с Павлом стишки заграничные про птичек учат да с гувернером в саду гуляют, я вчера с дедом в конторе счетоводную приходно-расходную книгу смотрел.
Егор с гордостью выпрямил спину и посмотрел на деда.
— Дед мне накладную дал и велел мешки с английской шерстью считать. Сказал: "Смотри в оба, волчонок, никому на слово не верь". Приказчик сказал, что ровно сто мешков привезли. А я пальцем каждый мешок пересчитал. Два раза. Их там девяносто восемь было. Я деду и сказал. Оказалось, приказчик два мешка по дороге налево сбыл, думал, дед сам в пыли ползать и считать не станет. Мы его сегодня утром взашей выгнали.
Гордей Ильич вдруг раскатисто захохотал и хлопнув широкой ладонью по дубовому столу так, что зазвенели хрустальные бокалы.
— Верно, волчонок! — прогремел купец, утирая выступившие слезы от смеха. — В самую точку сказал! Хватка! Я-то слепнуть стал, бумажкам верить начал, а он углядел! Своими руками пересчитал! Ни одного вора мимо себя не пропустит! Настоящий Ширяев растет! Моя порода!
Анна Панкратовна побледнела. Она смотрела на самодовольного Гордея, на серьезного, уверенного в себе деревенского мальчишку, и с леденящим душу ужасом понимала: Егор намного умнее, хитрее и опаснее, чем она могла себе даже представить.
Он не просто дикарь с хутора, которого можно высмеять за незнание этикета. Он впитывает науку Капитала как губка, он уже приносит реальную коммерческую пользу в конторе, и Гордей видит в нем свое бессмертие.
Вечером того же дня, когда дети легли спать, Анна решилась на открытый разговор. Она вошла в кабинет Гордея, плотно прикрыв за собой дверь.
— Гордей Ильич, — ледяным тоном начала она, подходя к его столу. — Вы не находите, что позволять мальчишке лезть в дела — это уже слишком? Приказчики смеются за нашей спиной. Сегодня он считает мешки, а завтра решит, что может распоряжаться моими личными счетами. Илья и Павел…
— Илья и Павел сегодня на конюшне опять ныли, что им пони не того цвета оседлали! — раздраженно рявкнул Гордей, с грохотом захлопывая гроссбух. — А Егор мне воровство приказчика на чистую воду вывел! Двести рублей для дома спас!
— Он выскочка, Гордей! Он не Ширяев!
— Он уже как раз Ширяев! И он мой внук! — кулак Гордея тяжело опустился на сукно. — И он будет знать всё о моем деле. От копейки до миллиона. А если наши сыновья не захотят учиться управлять капиталом, значит, будут жить на тот пансион, который им выделит Егор, когда я помру. И больше я этого разговора не потерплю, Анюта. Точка.
Анна с пугающей ясностью поняла, что стремительно, безвозвратно теряет контроль над будущим своих законных сыновей. Егора нужно было убрать из этого дома любой ценой. Иначе Илья и Павел действительно останутся жалкими приживалками при всесильном брате.
Но Анна была слишком умна, чтобы действовать в открытую. Прямой конфликт с Гордеем из-за внука мог стоить ей ее собственного влияния на мужа. Ей нужен был тот, кто выполнит грязную работу чужими руками. Тот, кто ненавидит хуторскую ветвь семьи не меньше, чем она сама. И такой человек нашелся очень быстро.
Поздним зимним вечером, когда метель завывала за окнами, на телефонную станцию Ширяевых приехала Пелагея Гордеевна - в строжайшей тайне от своего мужа Макара Анисимова. Униженная Пелагея, окончательно отлученная от наследства, была в бешенстве. Она уже через своих шпионов-приказчиков знала, что ее гениальный картельный бойкот Ивана на хлебной бирже не сработал.
Савельевы, проявив чудеса мужицкого упрямства и купеческой хитрости, успешно, хоть и с огромным трудом, продали весь свой хлеб в розницу по мелким железнодорожным станциям и полностью расплатились со всеми долгами.
Пелагея и Анна Панкратовна, которые долгие годы ненавидели друг друга, были вынуждены сесть за один стол перед лицом общей угрозы. А угрозой этой было растущее влияние Егора, который грозил оставить их детей без единой копейки наследства.
В личном кабинете Анны на Центральной телефонной станции, за плотно закрытыми на ключ тяжелыми дверями, горела лишь одна настольная лампа под зеленым абажуром, отбрасывая на лица женщин причудливые тени.
— Мы с вами, Анна Панкратовна, можем сколько угодно делить влияние в этом доме, плести мелкие интриги и втайне презирать друг друга, — вкрадчиво, попивая горячий чай из мейсенского фарфора, начала Пелагея.
Она нервно теребила тяжелые золотые кольца на своих пухлых пальцах.
— Но давайте будем откровенны. Пока этот деревенский выкормыш, Егор, находится здесь, пока он сидит за одним столом с моим отцом, наши с вами законные дети останутся ни с чем. Мой батюшка окончательно ослеп. Он видит в этом дикаре свое продолжение.
Анна холодно посмотрела на падчерицу поверх чашки, оценивая степень ее отчаяния, и продолжила.
— Гордей Ильич видит в мальчишке себя в молодости. Он прощает ему любую грубость. Вы не можете просто сказать отцу, что Егор плох.
Пелагея неприятно, ядовито усмехнулась, наклоняясь ближе к мачехе.
— А нам и не нужно доказывать отцу, что мальчик плох. Это бесполезно, вы правы, — прошептала Пелагея. — Нужно сделать так, чтобы Егор сам, по собственной воле, в ужасе сбежал обратно на свой проклятый хутор, к своим нищим родителям. Нужно опорочить саму суть купеческого дела в его детских глазах.... И у меня есть план, Анна Панкратовна. Я знаю, как вышвырнуть его на мороз руками самого Гордея Ильича, причем так, чтобы батюшка сам его возненавидел.
Анна Панкратовна бесшумно поставила чашку на блюдце. Впервые за долгое время она посмотрела на Пелагею не с брезгливостью, а с одобрительным, хищным, по-настоящему дьявольским интересом.
Две светские женщины были готовы без малейших колебаний на всякую подлость, лишь бы спасти свои будущие миллионы и статус своих сыновей. Капкан для ничего не подозревающего Егора начал бесшумно и неотвратимо захлопываться.
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/aiwmfNlHxhpey4uh
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026