В предыдущей главе:
Иван врывается в особняк Ширяева, требуя немедленно вернуть Марфу. Гордей преграждает ему путь. Привыкшая к покою и теплу Марфа отказывается возвращаться на хутор, лишь неуверенно обещая приехать в воскресенье. Сломленный плотник уходит ни с чем.
Вскоре в особняк прибывает завистливая Пелагея. Застав преобразившегося Егора в богатом мундире, она пытается его унизить, но получает жесткий отпор от племянника и четы Ширяевых. Оскорбленная Пелагея вымещает всю злость на больной сестре. Она заявляет Марфе, что Иван фактически отдал сына за уплату своих долгов: теперь мальчик — полноправный наследник деда и чужой для родителей. Гордей с позором выгоняет старшую дочь, оставляя Марфу терзаться муками совести.
Тем временем на хуторе разбогатевший, но абсолютно опустошенный Иван с ненавистью прогоняет деревенского старосту, молившего разрешить брать воду из колодца. В субботу, цепляясь за слабое обещание жены, плотник до блеска вычищает избу. Надев свою лучшую праздничную рубаху, он садится за стол с выструганной детской игрушкой, свято веря в воскресное возвращение семьи.
Глава 29:
Воскресное утро на хуторе Савельевых выдалось на редкость ясным, умытым ночной росой. Иван проснулся задолго до рассвета. Сегодня было то самое воскресенье. Первый день, когда Гордей Ширяев дал свое нерушимое купеческое слово привезти на хутор Егора. А вместе с сыном Иван ждал ту, без которой этот самый хутор не имел ровно никакого смысла. Он ждал свою Марфу.
— Грязи у нас нет, Марфушка, — хрипло бормотал Иван себе под нос. — Чистоту я тебе такую навел что твой батюшка со своими коврами персидскими позавидует. Только возвращайся.
Ближе к полудню Иван надел чистую рубаху, вышел за новые, крепко сколоченные дубовые ворота и встал у обочины, жадно вглядываясь в серую ленту пыльного тракта.
Мимо хутора, погоняя худую, грязно-бурую корову, плелся мужик из общины — Степан. Заметив Ивана, гладко выбритого, в чистой рубахе у ворот богатого двора, крестьянин снял драную шапку, пряча заискивающий, завистливый взгляд.
— Бог в помощь, Иван Савельич, — промямлил Степан, останавливаясь. — Никак гостей из города поджидаешь?
— Жду, Степан, — Иван гордо расправил плечи. — Семья моя едет.
Степан перемялся с ноги на ногу, косясь на полные амбары Савельева.
— Семья — дело святое, — вздохнул мужик. — А мы тут на сходе вчера судили-рядили... Говорят, ты с долгами перед Земством рассчитался? Мужики просили передать: ты на нас зла за ту ночь не держи. Озимые у нас вымерзли, яровые не взошли, недород страшный. Детям жрать нечего. Может, ссудишь общине десяток пудов зерна на прокорм? Под расписку. Мы весной отработаем.
Иван исподлобья посмотрел на него. Его челюсти сжались.
— Зерна просишь, Степан? — голос Ивана прозвучал тихо, но от него повеяло таким морозом, что мужик вздрогнул. — А когда вы ночью с ломами на мой двор пришли, вы о моих детях думали? Когда вы мою машину в куски крошили, вы мне отработать предлагали?
— Так бес же попутал, Иван! С голодухи... — жалобно заскулил Степан, комкая шапку в руках. — Бабы воют, ребятишки пухнут. Христом Богом просим, не дай помереть!
— Иди своей дорогой, Степан, — отрезал Иван, и его глаза потемнели от ледяного гнева. — Намедни староста, Митрич, точно так же передо мной шапку ломал. Воды просил из моей скважины. Теперь ты за зерном пришел. А когда вы ночью с ломами на мой двор ворвались, вы Христа вспоминали?
— Ваня…
— Я сказал — пошел вон! — голос Ивана громыхнул так, что тощая корова шарахнулась в сторону. — И передай своему сходу: ни ведра воды, ни зернышка вы от меня не получите. Жрите теперь свою зависть. Вы у меня всё самое дорогое отняли, так что жалости от меня не ждите.
Крестьянин испуганно втянул голову в плечи, торопливо перекрестился, хлестнул корову хворостиной и поспешил прочь по пыльной дороге, то и дело опасливо оглядываясь.
Иван посмотрел на свой двор: в амбарах под крепким замком лежал золотой урожай, а из трубы била артезианская вода.
«Смотри, Марфа, — мысленно говорил Иван, сжимая кулаки от волнения, чувствуя, как гулко бьется сердце. — Я снова крепко стою. Никакие кувалды нашу жизнь не сломали. Увидь это, Марфа. Пойми, что мы здесь хозяева. И ты останешься. Не сможешь ты больше в эту душную, чужую золотую клетку вернуться».
Около полудня на самом горизонте показалось облако пыли. Вскоре Иван услышал ритмичный перезвон дорогой серебряной сбруи, и на дорогу выкатила роскошная, сверкающая черным лаком купеческая коляска Ширяевых, запряженная парой великолепных вороных рысаков.
Иван радостно, не помня себя от счастья, бросился навстречу экипажу, на ходу торопливо вытирая вспотевшие от волнения ладони о штаны.
Коляска плавно, покачиваясь на рессорах, остановилась. Дверца с щелчком распахнулась, и из нее радостно, со всех ног выпрыгнул Егор. Мальчишка был одет в новехонький, с иголочки, темно-синий мундир с блестящими золотыми пуговицами, а на светлой макушке красовалась фуражка с кантом.
— Тятя! — звонко, по-детски искренне крикнул Егор, бросаясь к отцу.
Иван подхватил крепкого, загорелого сына на руки, крепко, до хруста костей прижимая к груди, жадно вдыхая запах его волос, в котором теперь неуместно примешивался незнакомый, тонкий аромат дорогого городского мыла.
— Сынок... Егорка... Родной мой, — хрипло шептал Иван, целуя его в жесткие вихры.
Но его воспаленные глаза, полные горячей, отчаянной надежды, смотрели поверх головы мальчика, устремляясь в темное, обитое бархатом нутро роскошного экипажа. Иван ждал, что оттуда сейчас появится Марфа.
Высокий, надменный ширяевский лакей в ливрее равнодушно, с легким стуком захлопнул дверцу коляски. Коляска была пуста.
Иван замер. Счастливая, широкая улыбка на его лице застыла. Он медленно опустил сына на землю. Сердце ухнуло куда-то в живот, оборвавшись в ледяную, бездонную пустоту.
— А где мать, Егор? — глухо спросил Иван.
— А мамка не поехала, — смутился сын. — Она сказала, что ей всё еще нездоровится по нашим ухабам в телеге трястись…
Егор поправил съехавшую на затылок фуражку и добавил:
— И что на следующей неделе, может быть, приедет. Если хорошо ей будет и доктор дозволит.
Иван осел на толстое дубовое бревно, лежащее у ворот. Слова сына били его страшнее и точнее любой кузнечной кувалды. «Если хорошо ей будет...»
Он с ужасом понимал, что Марфа не просто оттягивает время из-за женской хвори. Болезнь была лишь удобной, благовидной ширмой. Она уже начала привыкать к сладкой, безопасной, сытой жизни в отцовском особняке, где не нужно было гнуть спину, носить воду из колодца и дрожать от первобытного страха перед соседями.
Следующие несколько часов превратились для Ивана в изощренную, мучительную пытку.
Они сидели за скобленым, праздничным столом в избе. Егор без умолку, восторженно рассказывал о своей новой, удивительной жизни в городском особняке. Он говорил взахлеб, размахивая руками, с горящими глазами.
— Тятя, а у деда в доме свет горит без огня! Представляешь?! Электричество называется! А в библиотеке у него глобус огромный, там все страны мира нарисованы. Гувернер меня французским словам учит, bonjour говорить заставляет. Дед Гордей смеется. А еще, тятя... дед обещал мне на Рождество настоящее ружье купить!
Иван сидел напротив, тяжело опираясь мозолистыми локтями о скобленый стол. Он смотрел на возбужденное, сияющее лицо сына, и внутри у него всё сжималось от тяжелой, тягучей тоски.
— Ружье — это дело хорошее, сынок, — глухо, с натугой произнес Иван. — Только ты вот что скажи... Ты там про землю нашу хуторскую не забыл? Помнишь, как мы с тобой весной пшеницу сеяли? Вон, в амбарах хлеб лежит, золотой. Наш хлеб, Егор. Горбом заработанный, а не из дедовского кошелька взятый.
Егор посмотрел на отца светлыми, ясными глазами, в которых больше не было той взрослой, мужицкой тяжести, что раньше.
— Помню, тятя. Как не помнить, — беззаботно ответил мальчик, пожимая плечами в новом синем сукне. — Знаешь, дед обещал меня на фабрику свою суконную взять!
— Я спину гнул, чтоб ты свободным человеком вырос, Егор, — хрипло, с болью сказал Иван. — Чтоб ты ни перед кем шапку не ломал. Земля — она не обманет. А фабрики — сегодня есть, а завтра по миру пустят. Ты плотницкий сын, Егор. Мой сын. Ты это помни там, за французскими книжками.
Егор отвел взгляд. В его глазах мелькнуло упрямое, почти презрительное раздражение, так похожее на взгляд Гордея Ильича.
— Я помню, тятя, — сухо ответил мальчишка. — Только дед сказал, что я теперь Ширяев буду. И что фамилию мне менять будут. Чтобы наследником стать.
Иван замолчал. Он опустил глаза на свои большие, изуродованные работой руки. С каждым восторженным словом сына, с каждым упоминанием дедовского сказочного богатства между ними вырастала невидимая стена. Сын стремительно становился чужим.
Вечером роскошная коляска снова подкатила к хутору. Лошади нетерпеливо били копытами по сухой земле. Лакей в ливрее услужливо открыл дверцу, ожидая молодого барина.
Егор обнял отца.
— До свидания, тятя, — сказал мальчик. — Мамке что сказать от тебя?
Иван крепко ухватил сына за плечо.
— Скажи ей, что я ее очень жду. Обязательно скажи! На следующей неделе приедешь, сынок? — голос Ивана прозвучал глухо, с затаенной, почти жалкой мольбой. — Я к воскресенью «Маккормик» в сарай перетащу, вместе шестерни разбитые осмотрим. Как в старые времена. Приедешь?
Егор радостно кивнул, легко запрыгнул на мягкое бархатное сиденье и махнул рукой:
— Я приеду, тятя! Обязательно приеду!
Иван не знал и не мог знать, что решение Марфы остаться в городе далось ей далеко не так просто и легкомысленно, как об этом щебетал беззаботный Егор.
Всего пару дней назад, в субботний вечер, Марфа уже чувствовала себя значительно лучше. Цвет лица начал понемногу возвращаться, мучительные головокружения прошли. Но ее душа металась в невидимой клетке.
Она сидела у высокого окна в теплой, богато обставленной гостевой спальне. В комнате пахло чистым, выглаженным крахмальным бельем и сладкой сдобой, которую услужливо приносила прислуга.
Одиннадцать лет непрерывной, каторжной работы на хуторе выжали из Марфы все соки до последней капли. Она закрыла глаза и прижалась лбом к прохладному оконному стеклу.
«Господи, я уже забыла, что можно вот так просто жить! — пронеслось в ее измученном мозгу. — Не вскакивать до петухов. Не бежать по стылой росе корову доить. Не месить это проклятое тесто до ломоты в спине...»
Она подняла руки и посмотрела на свои ладони. Они всё еще были грубыми, с въевшейся в трещинки грязью. Марфа вспомнила ледяную воду в зимней проруби, от которой ломило суставы, вспомнила страх перед кредиторами и тот ночной ужас, когда община с кувалдами громила их двор.
Здесь же, за толстыми, неприступными каменными стенами ширяевского особняка, было тепло, безопасно и сыто. Ее изможденное тело буквально кричало, умоляло ее остаться, молило хотя бы о месяце такого покоя.
Но ее сердце тянулось к Ивану. Она любила его, любила той глубокой, вросшей в землю бабьей любовью, которую не вытравишь никакими шелками.
«Ванечка мой... — шептали ее губы, пока по щеке катилась непрошеная слеза. — Как же ты там один? В пустой избе. Кто тебе обед приготовит? Кто рубаху чистую подаст? Я же присягала перед алтарем: и в горе, и в радости... Соскучилась я по тебе, муженек. По запаху табака твоего, по рукам твоим сильным, что меня в непогоду обнимали... Дом наш без меня сиротой стоит».
В спальню без стука, по-хозяйски зашел Гордей Ильич. Он с первого взгляда заметил ее потухший взгляд, тоскливо устремленный за залитое дождем окно, и безошибочно считал ее внутренние метания. Купец сел рядом на кушетку, мягко положив свою тяжелую, теплую ладонь на ее плечо.
— Поблекла ты, дочка. Иссушил он тебя, — вкрадчиво, словно читая ее самые потаенные мысли, заговорил Гордей. — Куда тебе торопиться в это воскресенье? Зачем тебе ехать обратно в эту непролазную грязь? К этому упрямцу, который так и ничего не понял?
Марфа вздрогнула, судорожно сжав в пальцах кружевной платок. Возмущение заставило ее поднять голову.
— Как я здесь останусь, батюшка? Я венчанная жена. При живом-то муже под отцовской крышей прятаться? По городу уже завтра слухи грязные поползут. Скажут — сбежала от Ивана. Это же великий грех перед Богом, позор на весь наш род! В церкви мне в спину плевать будут!
Гордей Ильич презрительно, тяжело отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху.
— Плевать я хотел с высокой колокольни на их слухи! Я Гордей Ширяев! Кто в этой губернии посмеет мне или моей дочери в лицо слово кривое сказать? Я того в бараний рог согну! Оставайся. Месяц поживи, два.... Тебе же отдых нужен, покой! Сам доктор так велел!
Убаюканная его властной уверенностью, Марфа сдалась. Она смалодушничала и решила не ехать к Ивану в то первое воскресенье, променяв свой женский долг на шелковый покой.
Но ее иллюзия сладкого покоя и безопасности в отцовском доме была разрушена всего через неделю. Молодая мачеха категорически не была намерена терпеть Марфу под своей крышей. Присутствие «сбежавшей жены» бросало тень на безупречную репутацию купеческого дома. Но главное — раздражало саму Анну, видевшую в Марфе и Егоре прямых врагов своих собственных сыновей. Анна решила выжить падчерицу, ударив по самому больному — по строгой общественной морали того времени.
В то же утро Марфа спустилась на первый этаж, в малую гостиную, где Анна в одиночестве пила утренний чай из тончайшего мейсенского фарфора. Марфа попыталась быть вежливой, пожелав доброго утра, но Анна встретила ее ледяным, пронизывающим до костей презрением.
— Долго ли вы еще намерены оставаться в этих стенах, Марфа Гордеевна? — Анна аккуратно, без единого звука поставила фарфоровую чашку на блюдце. Она даже не посмотрела на вошедшую падчерицу. — Доктор еще позавчера сообщил мне, что вы совершенно здоровы и не нуждаетесь в постельном режиме.
— Я нахожусь в доме своего родного отца, Анна Панкратовна. Я здесь не чужая, чтобы вы меня гнали.
Анна с убийственным спокойствием подняла на нее свой холодный взгляд.
— В первую очередь, сударыня, вы — женщина, бросившая своего венчанного мужа.
Эти слова хлестнули Марфу по лицу.
— Вчера вечером, на заседании городского попечительского совета, — продолжила Анна, — весьма уважаемые дамы уже имели наглость спросить меня, не планируете ли вы подавать официальное прошение в Святейший Синод о расторжении брака. Это скандал, Марфа. Вы превращаете безупречный, уважаемый всей губернией дом Ширяевых в дешевый приют для беглых, несостоятельных жен.
Анна поднялась из-за столика, надвигаясь на Марфу.
— Вы позорите не только себя. Вы бросаете тень на репутацию моего мужа и, что гораздо важнее, на репутацию моих сыновей. Ваша жизнь, Марфа Гордеевна, осталась там — на хуторе, рядом с тем человеком, с которым вы стояли перед алтарем.
Жестокие, безжалостные, но абсолютно правдивые по суровым меркам морали того времени слова Анны отрезвили Марфу, как вылитый на голову ушат ледяной колодезной воды. Сладкий морок усталости и отцовских обещаний мгновенно рассеялся. Иллюзия «отдыха» рухнула, обнажив страшную реальность: она не принцесса в замке, она — изгнанница, позорящая семью. Ее место было только там, рядом с любимым, пусть и надломленным Иваном.
Она решила завтра же вернуться к себе домой.
Следующим днем к хутору Савельевых подкатила старая, скрипучая телега наемного городского извозчика. Марфа, одетая в дорогое городское пальто и щегольские кожаные ботинки на шнуровке, подаренные отцом, осторожно спустилась с подножки и сразу же по щиколотку ступила в густую грязь родного двора.
Но Марфа не обращала на это внимания. Сердце ее гулко, заполошно билось в груди от страха и невыносимого предвкушения встречи с мужем. Она так соскучилась по нему. Скрипнула дверь, и из горницы на крыльцо вышел Иван.
Он был в простой холщовой рубахе, с тяжелым плотницким топором в руке. Иван остановился на верхней ступеньке, как вкопанный. В ту самую секунду, когда он увидел Марфу на пороге своего двора, внутри него всё рухнуло и взлетело до небес одновременно. Огромная, горячая, затопляющая всё его существо волна безумного счастья ударила ему в грудь.
«Вернулась! — кричало всё его естество. — Родная моя, кровиночка моя, не бросила! Не променяла меня на отцовское золото!»
Ему до судорог хотелось прямо сейчас бросить проклятый топор в грязь, сбежать по ступеням, сгрести ее в охапку, уткнуться лицом в ее шею и заплакать, как мальчишка, от невыносимого облегчения. Но многовековой крестьянский, патриархальный инстинкт, вбитый в кровь поколениями предков, сработал быстрее сердца.
«Стоп, — ледяным, жестоким шепотом приказал себе Иван, чувствуя, как деревенеют мышцы лица. — Если я сейчас брошусь к ней, если прощу всё с лету — она решит, что так и надо. Решит, что может при любой ссоре, при любой беде собирать вещи и бежать прятаться под крыло к своему всесильному папаше-купцу. Я для нее пустым местом стану. Нет, жена. Ты должна понять, кто в этом доме настоящий хозяин. Ты должна запомнить, каково это — уходить от венчанного мужа».
Иван невероятным усилием воли подавил в себе рвущуюся наружу радость. Его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую, вырубленную из серого камня маску.
— Я вернулась, Ваня... — Марфа дрожащими руками стянула с головы красивый платок. Она смотрела на мужа снизу вверх с виноватой, жалкой, но полной безграничной любви надеждой. — Я приехала насовсем. Прости меня, Христа ради. Сил моих больше не было там лежать... Соскучилась я по тебе, Ванечка, до смерти соскучилась. Душа извелась.
Иван остался стоять на крыльце, не делая ни единого шага навстречу жене. Он крепче перехватил топорище, пряча свою радость глубоко внутри.
— Вернулась, значит, — его голос прозвучал жестко, насмешливо и был абсолютно лишен каких-либо красок. — Отдохнула в шелках у папеньки на пуховых перинах? А я уж грешным делом думал, Синода Святейшего в городе ждать будешь, чтобы развестись со мной по закону.
Марфа всхлипнула. Слезы градом покатились по ее щекам. Она сделала шаг вперед по грязи, протягивая к нему руки, пытаясь обнять его.
— Ваня, родной, не кори меня! Не попрекай! Затмение на меня нашло! Устала я! Я жена твоя перед Богом и перед людьми! Я свой крест венчанный обратно в дом принесла! Я к тебе пришла!
Иван холодно, жестко отстранился от ее протянутых рук, ломая себя изнутри, разрывая собственное сердце на куски, но выдерживая взятый характер до конца.
— Жена. Перед Богом — да. С этим не поспоришь, — сурово отрезал он, глядя поверх ее головы на раскисшее поле. — Дом твой здесь. Живи, Марфа. Комната твоя в избе чистая, полы я вымыл. Хлеб у нас в амбарах, долгов больше нет. Всё есть. Землю мы свою спасли от нищеты, а вот себя — потеряли. Иди в дом, не стой в грязи в городских ботинках.
Иван резко отвернулся, спустился с крыльца и ушел на задний двор, к большой поленнице. Он начал со всей дури, с нечеловеческой, звериной силой всаживать тяжелый топор в дубовые колоды, разбивая их в щепки, пряча за этим бешеным физическим трудом и свою ликующую радость от ее возвращения, и свою боль.
А Марфа осталась стоять на крыльце. Она слушала глухие, страшные удары топора и с горечью понимала, что вернулась не в любимый дом….
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/aistKHs8uxtjTg67
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026