Свобода, чемодан и розовый фламинго
– Ты мне не мать! – завопила Милана так, что хрустальная люстра в гостиной жалобно звякнула подвесками.
Звук был тонкий, испуганный. Люстру я покупала сама, в Италии, на распродаже, и ее реакция на децибелы семнадцатилетней девицы меня искренне расстроила. Милана стояла посреди комнаты в позе оскорбленной древнегреческой богини. Правда, богини обычно не носят рваные джинсы за сорок тысяч рублей и не красят волосы в цвет бешеной фуксии.
– Какое невероятное, потрясающее открытие, – я аккуратно отложила в сторону пилочку для ногтей. – А я-то все эти семь лет думала, в кого ты такая выдающаяся. Оказывается, генетика. Вадим, ты слышал? Девочка освоила азы биологии.
Мой муж, а точнее, человек, который через пару месяцев станет носить гордую приставку «экс», жался в углу. Вадим всегда предпочитал сливаться с обоями, когда в доме начинало пахнуть жареным. Обои были дорогими, шелковистыми, цвета пепельной розы. Вадим на их фоне смотрелся бледновато.
– Аня, ну зачем ты так… – промямлил он, теребя пуговицу на домашнем кардигане. – Ребенок на эмоциях. Переходный возраст.
– Переходный возраст, Вадик, это когда прыщи и двойка по химии. А когда человек в семнадцать лет тайком берет мою кредитку, чтобы оплатить вип-столик в клубе для своих великовозрастных друзей, это называется иначе. Уголовный кодекс использует для этого другие термины.
– Я имею право на личное пространство! И на нормальную жизнь! – снова взяла высокую ноту Милана, топнув ногой. Кроссовки на массивной подошве оставили на паркете едва заметный след. Я мысленно прибавила стоимость полировки к общему счету морального ущерба. – А ты… ты просто мачеха! Злая, расчетливая грымза! Ты папу не любишь, ты нас строишь!
– Строю? – я искренне рассмеялась, откинувшись на спинку дивана. – Милая моя, если бы я вас строила, вы бы сейчас ходили строевым шагом и пели гимны по утрам. А пока что я только оплачиваю ваши счета.
Я встала. Медленно, без суеты. Разгладила несуществующую складку на домашних брюках. Подошла к антикварному комоду и достала оттуда огромный, вместительный чемодан цвета фуксии. Точно под цвет волос оскорбленной наследницы.
– Раз я не мать, а злая грымза, то сказка про Золушку подошла к концу, – я поставила чемодан перед Миланой. Раскрыла его. Щелкнули замки. – Пакуй вещи.
– Что? – Милана заморгала. Ее идеально нарисованные брови поползли вверх, рискуя встретиться с линией роста волос.
– Аня, ты с ума сошла? Куда она пойдет на ночь глядя? – Вадим наконец-то оторвался от обоев и сделал шаг вперед. Герой. Защитник. Жаль только, что защищал он право своей дочери сидеть у меня на шее.
– К бабушке. К подругам. В тот самый вип-закрытый клуб, в конце концов, стол там оплачен до утра. Моими деньгами, напоминаю, – я методично подошла к шкафу в прихожей, выудила оттуда куртку Миланы и бросила в чемодан. – Только давай договоримся на берегу, Милочка. Берем только то, что купил тебе твой замечательный, понимающий папа.
Милана побелела. Потом пошла красными пятнами.
– Это мои вещи!
– Ошибаешься. Это мои инвестиции в твой внешний вид, чтобы мне не было стыдно ходить с тобой по торговым центрам. Но раз я тебе никто, то инвестиции аннулируются. Свитер от Ralph Lauren оставляем. Пальто от Max Mara… – я задумчиво потрогала рукав, висящий на спинке стула. – Мое. Айфон последней модели. Будь добра, положи на стол.
– Папа! – завизжала Милана, поворачиваясь к Вадиму. – Ты это потерпишь?! Она меня раздевает!
– Аня, это уже перебор, – Вадим попытался изобразить мужской бас, но дал петуха. – Это подарки!
– Подарки, Вадик, дарят любимым дочерям. А чужим наглым девицам, которые орут, что я им не мать, выдают гуманитарную помощь. Оставляю тебе, Милана, джинсы, в которых ты пришла ко мне семь лет назад, пару футболок и… так и быть, косметичку. Спонсировать твой макияж я больше не намерена.
Следующие сорок минут прошли в увлекательной сортировке имущества. Милана рыдала, кричала, бросалась на диван, звонила каким-то подругам, угрожала мне опекой, полицией и карой небесной. Я невозмутимо пила зеленый чай. Чай успокаивал. Вадим бегал кругами, хватался за голову и пытался примирить стороны, предлагая совершенно идиотские компромиссы вроде «пусть она помоет посуду, и мы все забудем».
Ага. Помоет посуду за сто двадцать тысяч рублей, спущенных в клубе. Золотая у нас посудомойка вырисовывалась.
В итоге чемодан оказался заполнен ровно на четверть. Туда сиротливо упали пара растянутых толстовок, какие-то легинсы, кеды, купленные Вадимом на распродаже три года назад, и огромный плюшевый розовый фламинго. Фламинго выиграл Вадим в тире в парке Горького. Это была его единственная крупная инвестиция в дочь за последние годы.
– Я тебя ненавижу, – прошипела Милана, хватаясь за ручку полупустого чемодана. Тушь размазалась по ее щекам, делая ее похожей на панду, страдающую от недосыпа.
– Взаимно, дорогая. Взаимно, – я мило улыбнулась. – Ключи от квартиры на тумбочку.
Она швырнула связку ключей. Металл звякнул по стеклянной поверхности. Я поморщилась. Опять царапина.
– И ты, папа! Ты тряпка! Ты позволяешь этой… этой… выгонять меня! – Милана переключилась на отца.
Вадим втянул голову в плечи.
– Милочка, ну потерпи. Поживи у бабы Тони пару дней. Аня остынет… мы поговорим.
– Да пошли вы все!
Она развернулась, дернула чемодан. Колесики скрипнули по паркету. Милана с силой толкнула входную дверь, намереваясь захлопнуть ее так, чтобы задрожали стены во всем подъезде. Широкий замах. Эффектный бросок.
Дверь, оснащенная дорогим немецким доводчиком, мягко затормозила в пяти сантиметрах от косяка и плавно, с тихим аристократичным щелчком, закрылась сама. Никакого драматизма. Сплошное разочарование.
Я повернулась к Вадиму. Он стоял, опустив руки по швам.
– Ну что, Вадик, – я допила чай. – Твой чемодан доставать, или сам управишься?
– Ань… ты серьезно? – он моргнул.
– Абсолютно. Я поняла, что в этом доме слишком много людей, которые мне не родственники. Считай, что у нас генеральная уборка. Выметайся.
Тишина, дзен и неожиданный звонок
Прошло пять лет.
Пять потрясающих, спокойных, идеальных лет. Моя жизнь превратилась в гладкую автостраду, по которой я мчалась в новеньком кабриолете без всяких пробок в виде чужих подростковых истерик и мужского нытья.
Развод с Вадимом прошел не без грязи. Он внезапно вспомнил, что является мужчиной, и попытался отпилить половину моего бизнеса – сети химчисток премиум-класса «Белый лотос». Пришлось нанять очень дорогого, очень циничного адвоката, который за пару месяцев объяснил Вадиму, что брачный контракт – это не просто бумажка, а железобетонная стена, о которую можно разбить не только лоб, но и остатки самолюбия. Вадим ушел, прихватив свою машину и ту часть накоплений, которую я великодушно позволила ему забрать.
Милана за эти годы не объявлялась. До меня доходили обрывки слухов: бросила институт на втором курсе, переехала к какому-то татуированному диджею, потом к начинающему криптоинвестору, потом еще к кому-то. Вадим женился на девушке, которая была всего на три года старше Миланы. Классика жанра. Кризис среднего возраста ударил его по голове монтировкой. Новая жена, говорят, увлекалась вегетарианством, медитациями и запрещала Вадиму есть мясо и общаться с «токсичными родственниками».
Меня все это волновало меньше, чем прошлогодний снег.
Я сидела в своем светлом офисе в центре города, пила идеальный двойной эспрессо и просматривала отчеты за месяц. Цифры радовали глаз. Клиентов прибавлялось. Пятна от красного вина на кашемировых пальто и следы губной помады на чужих пиджаках приносили стабильный, высокий доход.
В дверь постучали. В кабинет заглянула Рита – моя помощница, девушка с феноменальной памятью и стальными нервами.
– Анна Викторовна, там на первой линии какой-то мужчина. Говорит, что дело жизни и смерти. Представился Вадимом. Фамилию не назвал, сказал, что вы «и так поймете».
Я изогнула бровь. Эспрессо вдруг показался горьковатым.
– Скажи ему, что я умерла. Воскресну в четверг после обеда.
– Я пыталась, – Рита вздохнула. – Он плачет. Честное слово, всхлипывает в трубку. Говорит, что его коллекторы прессуют, и что-то про дочь.
Дочь. Ну разумеется.
– Переключай, – я отодвинула чашку. День обещал перестать быть томным.
Я нажала кнопку на спикерфоне. Из динамика тут же полился поток нечленораздельных звуков, напоминающих брачный зов тюленя.
– Вадик, если ты звонишь, чтобы предложить мне купить у тебя набор кастрюль или чудо-пылесос, то я пас.
– Аня! Анечка! – заголосил бывший муж. Голос у него был сорванный, жалкий. – Слава богу! Я думал, ты трубку не снимешь!
– Я и не сняла. Это громкая связь. Говори по делу, у меня через десять минут встреча с поставщиками гипоаллергенных порошков. Они мне куда интереснее твоих слез.
– Аня, у меня беда. Полный крах, – Вадим шмыгнул носом так громко, что динамик телефона хрипнул. – Настя… ну, моя жена… она ушла. Оставила меня с кредитами. Я брал на ее имя… то есть на свое, но для нее… на ретрит на Бали. И еще машину в лизинг. А бизнес прогорел.
– Потрясающе. Захватывающий сюжет для ток-шоу на федеральном канале. А я здесь при чем? Хочешь, я тебе вещи бесплатно постираю? Как ветерану семейного фронта.
– Аня, не язви, умоляю! – взвыл он. – Меня из квартиры выселяют. Я банкрот. Но я не о себе. Я о Милане.
Я откинулась в кресле. Занятно.
– А что с нашим юным дарованием? Диджей бросил? Или криптоинвестор ушел в минус?
– Ее этот Антон… крипто… он на нее долги повесил. Какие-то микрозаймы. У нее квартиру съемную забирают. Ей некуда идти! Ко мне нельзя, я сам к маме в однушку переезжаю. А мама Милану на дух не переносит, ты же знаешь.
Знаю. Свекровь, Антонина Павловна, женщиной была суровой. Она внучку еще в детстве называла «наказанием господним».
– И каков твой план, стратег?
– Аня… пусти ее пожить. У тебя же осталась та студия на Окраинной. Она же пустует! Ты ее даже не сдаешь, я знаю, мне общие знакомые говорили.
Я усмехнулась. Студия на Окраинной действительно стояла пустой. Я купила ее недавно, в качестве инвестиции, сделала там простенький ремонт и пока не решила, что с ней делать. Но тот факт, что Вадим собирает обо мне информацию, настораживал.
– Во-первых, Вадик, не твое дело, что пустует в моей недвижимости. А во-вторых, ты, кажется, забыл одну маленькую, но очень важную деталь. Пять лет назад твоя дочь громко на всю гостиную заявила, что я ей не мать. А я чужих проблемных девиц в свои квартиры не пускаю. Благотворительность – это не мой профиль.
– Аня, она изменилась! Она все поняла! Жизнь ее побила! – надрывался Вадим. – Она сегодня к тебе приедет. В офис. Выслушай ее, прошу! Как женщина женщину!
– Как женщина женщину? – я рассмеялась, сухо и коротко. – Ладно. Пусть приезжает. Но ничего не обещаю.
Я нажала кнопку отбоя. В кабинете повисла тишина. Рита, стоявшая у двери с папкой документов, смотрела на меня круглыми глазами.
– Анна Викторовна… вы правда ее пустите? В студию?
– Риточка, – я поправила идеальный маникюр. – Ты когда-нибудь видела, чтобы я делала что-то себе в убыток? Подготовь-ка мне типовой трудовой договор. Самый жесткий. С материальной ответственностью. И бланк расписки.
– На какую должность? – деловито уточнила Рита, моментально придя в себя.
– Младший сортировщик грязного белья. В цех на промзоне.
Рита расплылась в хищной улыбке, кивнула и исчезла за дверью. День определенно становился все лучше и лучше.
Явление страдалицы народу
Она появилась ровно в 14:00.
Дверь моего кабинета открылась так робко, словно за ней стоял сапер, разминирующий бомбу. В щель просунулась голова. Волосы больше не походили на фуксию. Теперь это был пепельный блонд, правда, изрядно отросший у корней.
– Можно? – пропищал знакомый голос.
– Входи, Милана. Открыто.
Она зашла и замерла посреди кабинета. Я молча рассматривала ее, не предлагая сесть. Внешний вид бывшей падчерицы представлял собой занимательную смесь дешевого понта и реальной безнадеги. На ней был объемный пуховик, который выглядел как мусорный мешок из фольги. Под ним – спортивный костюм явно с китайского рынка, на котором стразами было выложено слово "RICH". Стразы местами отвалились, и теперь там красовалось загадочное "RI C ". В руках она мяла дешевую копию сумки от Chanel.
Губы, накачанные гиалуроновой кислотой до состояния двух вареников, предательски дрожали.
– Здравствуйте, Анна Викторовна.
– Надо же. А раньше было просто «Анька, дай денег», – я сложила руки домиком. – Присаживайся. Что застыла, как статуя Командора? Диван из натуральной кожи, не испачкай.
Милана дернулась, но послушно села на самый краешек дивана. Она нервно теребила ручку поддельной сумки. Глаза забегали по кабинету, оценивая обстановку. Кожаная мебель, панорамные окна, дубовый стол. Я видела, как в ее голове щелкает калькулятор, высчитывая, сколько все это стоит.
– Папа звонил… – начала она сиплым голосом.
– Звонил. Плакал. Сопли на кулак наматывал. Что у тебя случилось, Милана? Только без драмы. У меня мало времени.
Она глубоко вздохнула. Видимо, вспомнила уроки школьного драмкружка, потому что лицо ее мгновенно приобрело выражение вселенской скорби.
– Меня кинули. Антон… мой бывший. Он сказал, что мы инвестируем в будущее. В крипту. В токены. Я взяла на себя несколько кредитов. Микрозаймы. Он говорил, что через месяц мы будем миллионерами. А потом он просто исчез. Забрал все пароли от кошельков и улетел в Дубай. С какой-то эскортницей.
– Какая банальная, пошлая история, – я покачала головой. – Даже скучно. Ни тебе стрельбы, ни тебе погони. Просто классический развод для наивных девочек. И сколько ты должна?
– Восемьсот тысяч, – прошептала она, опуская глаза.
– Плюс проценты в микрозаймах, которые капают каждый день. Замечательно. И что ты хочешь от меня? Чтобы я покрыла твои долги в память о том прекрасном дне, когда ты швырнула ключи мне на стол?
– Нет! – она вскинула голову. – Я не прошу денег! Я просто… мне негде жить. Хозяин квартиры выставил мои вещи за дверь сегодня утром. У меня только один чемодан. Папа сказал, у вас есть пустая студия… Анна Викторовна, пожалуйста. Я вас очень прошу. Я найду работу, я буду платить вам за аренду! Потом. Когда-нибудь.
Она выдавила слезу. Одну, но крупную. Слеза покатилась по щеке, оставляя неровную дорожку на плотном слое дешевого тонального крема.
Я смотрела на нее и чувствовала странное удовлетворение. Не злорадство, нет. Это было похоже на чувство математика, у которого после долгих вычислений сошлась сложнейшая формула. Уравнение Кармы сработало без погрешностей.
– То есть, ты пришла к злой, расчетливой грымзе просить бесплатное жилье? – я слегка наклонила голову.
Милана покраснела. Пятна пошли по шее, скрываясь под воротником спортивного костюма.
– Я была глупой. Маленькой и глупой. Я не понимала, что вы для нас делали. Папа… он вообще ничего не может. Он только ноет. Я это только сейчас поняла. Вы были правы. Во всем.
Слова давались ей тяжело. Она буквально выплевывала их, переступая через свою гордость.
– Похвальное прозрение. Хотя и запоздалое.
– Вы пустите меня в студию? – в ее голосе прорезалась истеричная надежда. – Пожалуйста! Я буду тихой! Вы меня даже не увидите!
Я сделала паузу. Взяла ручку с золотым пером, покрутила ее в пальцах. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Милана затаила дыхание.
– Хорошо, – наконец произнесла я мягко.
Милана шумно выдохнула, на ее лице расплылась кривая, облегченная улыбка.
– Спасибо! Огромное спасибо! Я знала, что вы…
– Не торопись благодарить, – я подняла ладонь, останавливая поток словесного мусора. – Я же бизнесвумен, Милана. Я не занимаюсь благотворительностью. Ты получишь ключи от студии. Но на моих условиях. И поверь, они тебе не понравятся.
Контракт на спасение утопающих
Я нажала кнопку селектора.
– Рита. Занеси документы.
Дверь мгновенно открылась. Рита, словно стояла под дверью (что, скорее всего, было правдой), положила передо мной две тонкие папки. Я кивнула ей, она исчезла.
– Что это? – Милана напряглась, ее вареники на лице подозрительно сжались.
– Это, дорогая моя, твой билет в светлое будущее, – я пододвинула к ней первую папку. – Открывай. Читай. Вслух не надо, просто вникай в суть.
Она неуверенно потянула папку к себе. Открыла. Ее глаза побежали по строчкам. С каждой секундой глаза становились все шире, а остатки тонального крема на лице приобретали зеленоватый оттенок.
– Договор аренды жилого помещения… Стоимость аренды – сорок тысяч рублей в месяц… Анна Викторовна, вы же знаете, у меня нет таких денег! Вы издеваетесь?!
– Спокойно. Читай пункт 3.2. Оплата производится путем взаимозачета за оказанные услуги по трудовому договору номер… – я постучала длинным ногтем по второй папке. – Открывай вторую.
Милана, тяжело дыша, открыла второй документ.
– Трудовой договор… Должность: Младший оператор сортировочного цеха… Оклад: сорок пять тысяч рублей на руки… График: шесть дней в неделю, с восьми утра до шести вечера.
Она подняла на меня совершенно ошалевший взгляд.
– Что это значит? Сортировочный цех?
– Это значит, Милочка, что ты будешь работать на меня. В моем главном цехе химчистки, который находится на другом конце города. В промзоне. Твоя задача – принимать грязное белье, одежду, ковры, сортировать их по типу ткани, степени загрязнения, вычищать карманы от чужих соплей, забытых чеков и презервативов, и передавать мастерам. Работа физическая. Весь день на ногах. В резиновых перчатках. Пахнет там не Шанелью, а перхлорэтиленом и чужим потом.
Милана вскочила. Поддельная сумка с грохотом свалилась на пол.
– Вы с ума сошли?! Я?! В грязном белье ковыряться?! За сорок пять тысяч?! Да у меня маникюр стоит пять!
– Стоил, – любезно поправила я. – Теперь твой маникюр – это коротко остриженные ногти без покрытия, согласно технике безопасности цеха. И давай посчитаем. Сорок пять тысяч оклад. Сорок уходит в счет аренды студии. На руки ты получаешь пять тысяч рублей в месяц на еду и проезд.
– Пять тысяч?! В месяц?! Вы больная! Это рабство! Это незаконно!
– Абсолютно законно, – я улыбнулась самой светлой, ангельской улыбкой. – Это два разных договора. Ты добровольно снимаешь квартиру, добровольно работаешь. Можешь отказаться прямо сейчас. Дверь за твоей спиной. Ступай на улицу. Февраль нынче морозный, обещают минус двадцать. А коллекторы, говорят, очень не любят мерзнуть в подъездах, поджидая должников.
Она стояла, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. В ее голове шла отчаянная борьба между гипертрофированным эго и банальным инстинктом самосохранения.
– Вы… вы мстите мне, да? – прошипела она. – За то, что я тогда сказала. За чемодан.
– Я? Мщу? – я искренне рассмеялась. – Милана, ты слишком высокого о себе мнения. Я просто даю тебе удочку вместо рыбы. Ты хотела нормальную жизнь? Взрослую? Вот она. Добро пожаловать во взрослую жизнь, где за ошибки нужно платить, а деньги зарабатываются руками, а не инвестициями с Антоном.
– Я ничего не умею сортировать!
– Там бригадир, Галина Петровна. Женщина суровая, но справедливая. Она научит. Или уволит в первый же день. И тогда договор аренды аннулируется, и ты вылетаешь из студии. Все просто.
Милана смотрела на меня с неприкрытой ненавистью. Если бы взглядом можно было испепелять, от меня бы осталась кучка дорогого пепла в кресле от Herman Miller. Но я сидела ровно, спокойно отвечая на ее взгляд. Я не мать. Я не буду жалеть, сюсюкать и оплачивать ее хотелки.
Она медленно опустилась обратно на диван. Ее плечи поникли. В этот момент она выглядела ровно на свои двадцать два года – напуганная, запутавшаяся девчонка, которой никто никогда не объяснял, как устроен реальный мир.
– Где подписать? – глухо спросила она.
– Везде, где стоят галочки карандашом. Синей ручкой. Расшифровка подписи обязательна.
Она дрожащей рукой взяла ручку. Чиркнула на одной странице, на второй.
– Ключи у администратора на ресепшене, – я забрала у нее подписанные экземпляры, аккуратно сложила их в лоток. – Завтра в 7:50 ты должна стоять на проходной цеха. Опоздание на минуту – штраф пятьсот рублей. Вычту из тех пяти тысяч, что остаются тебе на жизнь. Вопросы?
– Нет, – она встала, подобрала свою убогую сумку. Повернулась к двери.
– Ах да, Милана, – окликнула я ее у самого порога.
Она обернулась.
– В студии нет телевизора и интернета. Я отключила. Тебе полезно будет почитать книги. Классику. Достоевского, например. "Преступление и наказание". Очень расширяет кругозор.
Она ничего не ответила. Просто вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Никаких хлопков. Доводчик даже не понадобился.
Фиаско с ароматом хлорки
Мой план работал как швейцарские часы.
Всю первую неделю Галина Петровна, бригадир цеха, присылала мне ежедневные отчеты. Читать их было интереснее, чем любой комедийный сериал.
Понедельник: «Эта ваша фифа пришла на каблуках. Дала ей резиновые сапоги на три размера больше. Плакала, когда выгребала из карманов мужских брюк засохшую жвачку. Сломала два ногтя. Пыталась хамить грузчику Михалычу, Михалыч послал ее матом. Молчит».
Среда: «Уронила корзину с грязными скатертями из ресторана. Пришлось заставить ее стирать вручную то, что испачкалось об пол. Сказала, что у нее аллергия на порошок. Дала ей маску и перчатки до локтей. Выглядит как ликвидатор аварии в Чернобыле. Работает».
Пятница: «Пыталась пронести в цех телефон. Отобрала. Сказала, что отдам после смены. Истерила пять минут, потом поняла, что всем плевать. Пошла сортировать пуховики».
Я не вмешивалась. Я просто пила кофе в своем чистом офисе и ждала, когда наступит кульминация. Долго ждать не пришлось.
Через две недели, в пятницу вечером, дверь моего кабинета распахнулась без стука.
На пороге стояла Милана. От нее ощутимо несло промышленным пятновыводителем и усталостью. Волосы были собраны в нелепый, растрепанный пучок. Под глазами залегли темные круги, которые не смог бы скрыть ни один консилер. Руки, лишенные маникюра, были красными и обветренными.
Она тяжело дышала.
– Я больше не могу! – выкрикнула она с порога, бросая на пол какую-то рабочую куртку.
– Добрый вечер. Стучаться тебя Галина Петровна не научила? Жаль. Буду штрафовать бригадира, – я невозмутимо отложила документы.
– Вы издеваетесь! Вы специально все это подстроили! – она подошла к моему столу, упираясь в него дрожащими руками. – Эта бабка в цеху… она садистка! Она заставляет меня перебирать вонючие носки и грязные пододеяльники! Я стою на ногах по десять часов! У меня спина отваливается!
– Это называется «работа», Милана. Миллионы людей делают это каждый день. И не жалуются.
– Я не миллионы! Я не должна этого делать! – она сорвалась на визг. Тот самый визг из прошлого, от которого звенела хрустальная люстра. Но здесь люстры не было, только современные офисные светильники, они стерпели. – Отдайте мне квартиру просто так! Вы же богатая! У вас сеть химчисток! Вам эта студия вообще ничего не стоит! Почему вы такая жестокая?!
Я медленно поднялась. Обошла стол. Встала напротив нее. Вблизи она выглядела еще хуже. В ее глазах плескалась паника ребенка, который понял, что Деда Мороза не существует, а подарки нужно покупать самому.
– Потому что, Милана, – мой голос звучал тихо, но так холодно, что она невольно отшатнулась. – Я тебе не мать.
Она замерла. Рот ее слегка приоткрылся. Фраза-бумеранг прилетела точно в цель, ударив по лбу с силой кувалды.
– Ты сама это сказала пять лет назад. Помнишь? – я склонила голову набок, разглядывая ее лицо. – Ты требовала свободы от моих правил. Ты хотела взрослой жизни, где никто тебя не «строит». Так получай. Взрослая жизнь – это не вип-столики за чужой счет. Это ответственность. Это умение отвечать за кредиты, которые ты берешь на всяких Антонов. Это Галина Петровна, которая орет на тебя за невыполнение нормы.
– Вы… вы просто наслаждаетесь моим унижением, – прошептала она, и на этот раз слезы в ее глазах были настоящими. От бессилия и обиды.
– Нет. Я наслаждаюсь справедливостью. Я предлагаю сделку. Не нравится сделка – никто не держит.
Она смотрела на меня, пытаясь найти хоть каплю сочувствия. Но там была только глухая стена. Я свое отстрадала, когда пыталась вытащить ее из подросткового болота, пока ее родной папаша прятался за обоями. Лимит эмпатии исчерпан.
– Что мне делать? – она вдруг осела, плечи ее опустились. Агрессия ушла, оставив только пустоту. – У меня пять тысяч. Я сегодня купила макароны и самый дешевый сыр. Я не умею так жить.
– Учись, – коротко ответила я. – Или найди новую работу. Иди в официантки, в курьеры. Заработай на аренду другой квартиры. Мой цех – не единственное место в городе. Но пока ты живешь в моей студии, ты будешь соблюдать мои правила. Завтра суббота. Твой рабочий день начинается в восемь.
Милана стояла, опустив голову. В кабинете было тихо. Слышно было только гудение кондиционера.
Она медленно наклонилась, подняла с пола брошенную рабочую куртку. Прижала ее к груди, словно щит.
– Галина Петровна сказала… – она шмыгнула носом, не поднимая глаз. – Сказала, если я завтра без опозданий приду, она покажет, как работать на автоматическом прессе. Там не надо руками ковыряться. Только кнопки нажимать.
Я едва заметно улыбнулась. Надо же. Эволюция в прямом эфире. Обезьяна взяла в руки палку, Милана решила освоить автоматический пресс.
– Галина Петровна слов на ветер не бросает. Иди отдыхай, Милана. Тебе завтра рано вставать.
Она повернулась к двери. Шаги ее были тяжелыми, шаркающими. Она больше не была богиней в кроссовках Balenciaga. Она была обычным человеком, который впервые столкнулся с реальностью.
Дверь за ней закрылась.
Я подошла к окну. Внизу, на парковке, зажглись фонари. Снег медленно падал на крыши машин. Из здания вышла сгорбленная фигура в дурацком пуховике из фольги, поежилась от холода и побрела в сторону автобусной остановки. Никакого такси класса «Комфорт плюс». Только общественный транспорт.
Я вернулась к столу. Нажала кнопку на кофемашине. Механизм зажужжал, перемалывая зерна. Комнату наполнил густой, горьковатый аромат свежего эспрессо.
Мрак. Полный. Я сделала глоток. Кофе был идеальным.
Я достала телефон, открыла мессенджер и напечатала сообщение Галине Петровне:
«Галя, если завтра освоит пресс и не будет ныть, выпиши ей премию в тысячу рублей. Из моего личного фонда. Пусть купит себе сосисок к своим макаронам».
Ответ пришел через минуту:
«Сделаем, Анна Викторовна. Из нее выйдет толк. Дурная, но руки вроде не из задницы».
Я усмехнулась, отложив телефон.
Я ей не мать. Но, видимо, хорошим манерам и любви к труду мне все-таки придется ее научить. Исключительно в рамках трудового договора, разумеется. С полной материальной ответственностью. Иначе просто неинтересно.
Подписывайтесь на канал и поддержите меня, пожалуйста, лайком .
Буду всем очень рада! Всем спасибо!
Рекомендую: