Возвращение блудного попугая, или Чемодан без ручки
Звонок в дверь раздался ровно в тот момент, когда я собиралась отрезать себе идеальный ломтик фермерского бри. Сыр лежал на массивной дубовой доске, рядом в запотевшем бокале скучало ледяное пино-гриджио, а по огромному экрану телевизора неспешно развивался сюжет британского детектива. Там аристократы чопорно пили чай из фарфоровых чашек и красиво, без лишней суеты убивали родственников ради наследства. Идеальный вечер пятницы. Мой личный, выверенный до миллиметра холостяцкий рай, который я строила долгие годы.
Дзинь-дзинь.
Я замерла с ножом в руке. Кого там принесло на ночь глядя? Курьера не жду, все доставки давно оплачены и съедены. Соседка снизу обычно лупит шваброй по батарее, если я слишком громко хожу в тапочках, а к двери подниматься ленится. Председатель ТСЖ приходит только по вторникам.
Отложив нож, я нехотя поднялась с уютного кресла. Подошла к двери. Бесшумно сдвинула заслонку глазка. Прильнула к холодному стеклу.
Моргнула. Протерла глаз рукой. Снова посмотрела.
На моей идеально вымытой лестничной клетке стоял призрак прошлого. Изрядно потасканный, потерявший внушительную часть волосяного покрова на макушке, но все еще безошибочно узнаваемый. Валентин. Мой бывший муж. Тот самый человек, который ровно пятнадцать лет назад гордо ушел в закат с двумя спортивными сумками, набитыми носками и амбициями, к юной, восторженной студентке по имени то ли Снежана, то ли Милана.
Сейчас рядом с этим некогда роковым мужчиной стоял нелепый дерматиновый чемодан на крошечных колесиках. Одно колесико подозрительно косило влево, угрожая отвалиться прямо на моей плитке. Сам Валентин переминался с ноги на ногу, теребя пуговицу на помятой куртке.
Я щелкнула верхним замком. Затем нижним. Дверь плавно открылась.
– Привет, Саш, – выдал Валентин бархатным баритоном. Явно репетировал эту фразу этажом ниже, откашливаясь в кулак.
Он попытался небрежно опереться плечом о косяк, принимая позу утомленного жизнью мачо, но дерматиновый уродец предательски поехал по керамограниту. Мачо пришлось неловко дернуться, взмахнуть руками и выровнять равновесие, чтобы не рухнуть мне под ноги.
– Валя. Какими судьбами? – я скрестила руки на груди. Никакого шока. Никакого трепета. Только легкий, почти научный антропологический интерес. Как к колорадскому жуку, который по недоразумению заполз на чистую льняную скатерть.
– Я вернулся, – он сделал долгую, как ему казалось, трагическую паузу. Выждал пару секунд. Видимо, ожидал, что Александра прямо сейчас бросится ему на шею, рыдая от нахлынувшего счастья, попутно срывая с него пыльную куртку.
– Насовсем.
– Да ты что. Прямо насовсем? – я чуть приподняла правую бровь.
– Я все понял, Саш. Эти годы... Это была колоссальная ошибка. Мы ведь созданы друг для друга. Я пришел домой.
Внутри меня тихо щелкнул невидимый тумблер. Обычная женщина на моем месте, наверное, закатила бы грандиозный скандал. Начала бы кричать на весь подъезд, вспоминать ту самую малолетнюю Снежану, кидаться тяжелыми предметами, выталкивать предателя взашей. Плакать от горькой обиды за потерянные лучшие годы молодости.
Но я давно перестала быть обычной. Я главный бухгалтер с пятнадцатилетним стажем работы в суровой строительной корпорации. Мои нервы по толщине и прочности напоминают стальные тросы на подвесном мосту. А еще у меня потрясающе свободные выходные и весьма специфическое чувство юмора.
– Дом, говоришь... – я ласково, почти по-матерински улыбнулась. – Ну проходи, скиталец. Чего на пороге стоять, соседей смешить. Сквозняк тянет. Тебе в твоем почтенном возрасте поясницу беречь надо. Продует – замучаемся лечить.
Валентин откровенно опешил. Он явно готовился к тяжелой круговой обороне. К слезам. К истерике с битьем посуды. А тут – красная ковровая дорожка и приглашение в рай.
Он настороженно перешагнул порог. Чемодан тут же зацепился за край грязезащитного коврика и жалобно скрипнул.
– Разувайся аккуратно, – пропела я, захлопывая дверь. – Ложечку возьми, вон там висит, длинная такая. Обувь ставь строго на пластиковый поддон. Только не на левый, там мои светлые замшевые сапоги стоят, а на правый. И подошвы друг об друга не три, песок сыплется.
Валентин кряхтя нагнулся. Лицо его мгновенно, за долю секунды, налилось густым бордовым цветом. Пятнадцать лет назад он был весьма подтянутым мальчиком с кубиками пресса. Сейчас же солидный, округлый живот уверенно нависал над ремнем, категорически мешая дотянуться до тугих шнурков. Он тяжело пыхтел, сопел, выдавал какие-то нечленораздельные звуки. Я стояла рядом и искренне наслаждалась зрелищем.
– Ох, Валечка, – я приложила ладонь к щеке, изображая крайнюю степень тревоги. – Как ты тяжело дышишь. Одышка? Сердце пошаливает? Давление скачет на погоду?
– Нормально все, – буркнул он снизу. Наконец-то стянул левый ботинок. В нос тут же ударил резкий, узнаваемый запах дешевого крема для обуви, застарелого пота и усталых мужских ног.
– Нет-нет-нет, я же вижу! Лицо красное, как помидор. Сосуды не справляются! – я всплеснула руками, продолжая свой спектакль. – Раз уж ты вернулся в семью, теперь я за твое здоровье возьмусь всерьез. А то вон как тебя чужая жизнь помотала. Раздевайся, иди мой руки. Полотенце зеленое, висит слева от раковины. Куртку на вешалку, только плечики возьми деревянные. Чемодан свой пока в коридоре брось, я потом его санитайзером обработаю.
– Зачем обрабатывать? – Валентин с трудом выпрямился, утирая пот со лба тыльной стороной ладони.
– Ну кто знает, по каким клоповникам ты его таскал все эти пятнадцать лет, милый, – я улыбнулась так широко, что у меня чуть мышцы лица не свело. – Руки с антибактериальным мылом! Два раза намыливай! Я проверю!
Я круто развернулась и пошла на кухню. Взяла свой бокал. Сделала большой, освежающий глоток пино-гриджио.
Игра началась. Хотел вернуться к тихой, заботливой жене? Ты ее получишь. По полной программе. До самого дна. Будешь молить о пощаде.
В коридоре громко зашумела вода. Валентин кряхтел в ванной комнате, отсмаркиваясь так мощно, будто пытался выдуть собственные мозги через ноздри прямо в итальянскую раковину. Я быстро, чтобы не искушать судьбу, спрятала элитный сыр бри в самый дальний угол холодильника. Выдвинула нижний ящик. Достала здоровенный кочан брокколи, сиротливо валявшийся там со времен моей последней, не увенчавшейся успехом попытки сесть на жесткую диету. Поставила эмалированную кастрюлю с водой на плиту.
Он робко зашел на кухню. Осмотрелся по сторонам. Квартира после его ухода изменилась до неузнаваемости. Дизайнерский свежий ремонт. Встроенная дорогая техника. Дубовый стол. Кожаные стулья. Глазки Вали жадно забегали, оценивая масштабы моего финансового благополучия.
– Хорошо у тебя тут, Саш. Уютно. Богато, – он довольно потер руки, усаживаясь за стол и по-хозяйски вытягивая ноги. – А чем пахнет? Ужин готовишь? Я зверски голоден. В поезде только пирожок съел.
– Конечно, ужин. Ты как раз вовремя. Я диетический стол номер пять готовлю, – я бодро кинула зеленые соцветия брокколи в кипящую, бурлящую воду.
– Какое еще пять? Я бы мяса кусок съел. Отбивную с корочкой. Или пельменей домашних тарелочку. И стопочку бы с мороза для аппетита.
– Какие пельмени, Валечка? – я округлила глаза, резко поворачиваясь к нему. – Посмотри на себя в зеркало! Тебе лет-то сколько? Сорок восемь! Зона максимального риска! Инфаркты, инсульты, холестериновые бляшки в сосудах. Печень уже явно не казенная. А стопочка – это вообще яд в чистом виде для твоего изношенного организма.
– Да я здоров как бык! – попытался слабо возмутиться бывший муж, краснея.
– Быки столько не пыхтят при завязывании шнурков в коридоре, – ласково, но твердо парировала я. – Никакого жареного. Никакого копченого. И уж тем более никакого алкоголя в моем доме. Теперь только жесткий ЗОЖ. Ты же в мои заботливые руки вернулся? Вот и доверься профессионалу. Я тебя с того света вытащу.
Я подошла к шкафчику, достала электронный японский тонометр. Положила серую коробочку перед ним прямо на дубовый стол.
– Закатывай рукав. Левый.
– Саш, ты сдурела? Зачем это?
– Рукав закатывай, говорю, – мой голос в одно мгновение стал тихим, но с отчетливым металлическим лязгом. Тем самым тоном, которым я обычно отчитываю нерадивых подрядчиков за кривые строительные сметы. – Ты вернулся в мой дом. Здесь правила диктует безопасность жизнедеятельности. Вдруг у тебя гипертонический криз на фоне стресса? А мне потом скорую вызывать средь ночи, полы от валокордина отмывать? Давай-давай, не задерживай процесс.
Валентин затравленно посмотрел на тонометр. Потом перевел взгляд на меня. Видимо, перспектива прямо сейчас оказаться на холодной улице с дерматиновым чемоданом пугала его гораздо больше, чем медицинские процедуры. Он молча, с обреченным видом задрал рукав выцветшей клетчатой рубашки.
Я профессионально нацепила манжету. Плотно затянула липучку. Нажала кнопку старта. Аппарат деловито зажужжал, больно сдавливая его дряблый бицепс.
– Ого-го, – я присвистнула, вглядываясь в цифры на электронном табло. – Сто сорок пять на девяносто пять. Пульс девяносто два удара. Тахикардия цветет буйным цветом, батенька.
– Это я просто по лестнице поднимался... Лифт у вас не работает почему-то.
– На второй этаж? Пешком? – я укоризненно покачала головой, громко цокая языком. – Совсем плох стал. Никакой выносливости. Ладно. Будем лечить.
Я выловила большой шумовкой разваренную брокколи. Плюхнула эту зеленую, водянистую массу на белую фарфоровую тарелку. Поставила прямо перед Валентином.
– Ешь. Без соли. Натрий категорически задерживает жидкость в организме, а у тебя и так мешки под глазами такие висят, что в них можно картошку на зиму запасать.
Он уставился на вареную капусту с таким неподдельным ужасом, будто я подала ему блюдо из живых мадагаскарских тараканов.
– Саш... Я не козел, траву жевать на ночь глядя.
– Либо брокколи, либо собираешь свой чемодан и чешешь туда, где кормят жирными стейками и поят водкой, – я мило улыбнулась, присаживаясь напротив и подпирая подбородок руками. – Ты же сам сказал буквально десять минут назад – мы созданы друг для друга. А я физически не могу смотреть, как мой мужчина убивает себя неправильным питанием. Ешь, милый. Жуй очень тщательно. Ровно тридцать три жевательных движения на каждый зеленый кусок. Пищеварение начинается во рту.
Валентин вздохнул так тяжело и горестно, что на столе мелко дрогнула хрустальная солонка. Взял вилку. Неуверенно отковырнул одно соцветие. Отправил в рот. Лицо его тут же скривилось в жуткой гримасе искреннего страдания.
Я смотрела на него, попивая холодную воду из бокала (чтобы не палиться с вином), и чувствовала, как внутри разливается приятное, щекочущее тепло. Пятнадцать лет назад я сидела на этом самом стуле и рыдала белугой, когда он деловито паковал свои вещи. А сейчас... Сейчас мне было просто смешно. До колик в животе.
Трудотерапия, или Мужчина в доме
Утро началось ровно в шесть тридцать. Я проснулась без всякого будильника – многолетняя привычка. Накинула шелковый халат. Вышла в коридор. Из гостиной доносился раскатистый, мощный, булькающий храп, перемежающийся присвистыванием.
Валентин спал на разложенном гостевом диване. Ночью он попытался было просочиться в мою спальню, прозрачно намекая на «супружеский долг» и желание «вспомнить нашу бурную молодость». Я тактично, но твердо заметила, что с артериальным давлением сто сорок пять любой супружеский долг может стать его последним долгом в этой бренной жизни. И выдала ему самый колючий шерстяной плед из запасов.
Я прошла на кухню. Включила кофемашину. Густой, бодрящий аромат свежемолотой арабики мгновенно поплыл по квартире. Сама же достала с дальней полки коробку овсянки. Самой дешевой, грубого помола, которую нужно варить полчаса. Залила ее крутым кипятком в глубокой миске. Никакого молока. Никакого сливочного масла. Ни грамма сахара. Только щепотка соли и суровая правда жизни.
Взяла тяжелую металлическую ложку. Пошла в гостиную.
Подошла к дивану. Валентин спал на спине, раскинув руки в стороны. Рот широко открыт. На наволочке поблескивала лужица слюны. Аполлон Бельведерский, не иначе.
Я подняла ложку и с размаху, от души ударила ею по чугунному радиатору отопления. Дзинь-бам-бам! Звук получился оглушительным.
Валентин подскочил так высоко, словно под его матрасом взорвалась мощная петарда. Запутался длинными ногами в колючем пледе, потерял равновесие и с грохотом рухнул с дивана на пушистый ковер.
– Что?! Пожар?! Тревога?! Нас топят?! – он ошалело хлопал заспанными глазами, сидя на полу и пытаясь сфокусировать взгляд.
– Доброе утро, солнышко мое, – я лучезарно улыбнулась, глядя на него сверху вниз. – Подъем. Режим – основа крепкого здоровья. Семь утра на часах. Пора завтракать и браться за мужские дела.
– Какие еще дела в субботу утром? – жалобно проныл он, потирая ушибленный при падении локоть. – Саш, ты в армии служила прапорщиком, пока меня не было?
– Нет, милый. Я просто все эти годы ждала своего настоящего мужчину. А мужчине в большом доме всегда есть работа. Умывайся бегом. Овсянка стынет, витамины разрушаются.
Завтрак прошел в гробовом, напряженном молчании. Валентин давился скользкой, серой кашей, то и дело бросая тоскливые, голодные взгляды на мою большую чашку с ароматным капучино и пышный миндальный круассан.
– Кофе резко повышает давление, – строго отчеканила я, перехватив его очередной голодный взгляд. – А выпечка – это быстрые углеводы. Прямая смерть для твоей измученной поджелудочной железы. Жуй кашу. Клетчатка чистит кишечник.
Доев последнюю ложку серой массы, он с облегчением откинулся на спинку стула. Похлопал себя по выпирающему животу.
– Ну, спасибо хозяюшке. Накормила. Теперь можно и телевизор посмотреть пойти. Там футбол сегодня показывают, чемпионат...
– Какой телевизор, Валя? – я театрально ахнула, схватившись за сердце. – У нас же настоящее ЧП!
– Какое еще ЧП? Кран прорвало?
– В ванной дорогущая плитка на полу. Швы между ней потемнели! Аж черные стали местами. Грибок завелся, наверное. Я же женщина слабая, хрупкая, у меня свежий маникюр. Сама на коленях оттереть не могу физически. Целый год ждала, когда в доме появятся сильные, надежные мужские руки. И вот – ты здесь! Это ли не настоящее чудо?
Я стремительно вскочила со стула. Метнулась в ванную комнату. Вернулась оттуда с целым арсеналом: бутылкой ядреного моющего средства на основе хлорки, плотными резиновыми перчатками ядовито-желтого цвета и старой, растрепанной зубной щеткой. С грохотом выложила все это богатство перед ним на дубовый стол.
– Что это за набор юного химика? – он крайне недоверчиво покосился на маленькую щетку.
– Твое орудие труда на ближайшие часы. Надеваешь перчаточки, наливаешь едкое средство в колпачок и очень аккуратно, миллиметр за миллиметром, вычищаешь все швы. Чтобы идеально белые были! Как первый снег на вершине горы Фудзияма.
– Зубной щеткой?! Саш, ты издеваешься надо мной? Там же пять квадратов площади! Я до вечера тереть буду!
– Валь, – я тяжело, с надрывом вздохнула. В моем голосе зазвучали нотки глубочайшего, искреннего разочарования. – Ты же вчера сам мне сказал, глядя в глаза: «Я вернулся насовсем. Я твоя каменная стена. Я опора». Какая же ты, к черту, опора, если боишься простого бытового грибка в ванной? Или... ты пришел сюда исключительно на готовенькое? На мягком диване лежать и мои продукты переводить?
Это был точный, расчетливый удар ниже пояса. Упрек в нахлебничестве бьет по хрупкому мужскому эго больнее, чем чугунная сковородка по затылку.
– Я?! На готовенькое?! Да никогда! – Валентин мгновенно надулся, как рыба-еж. Щеки задрожали от праведного гнева. – Да я! Да я сейчас за один час эту твою ванную вылижу так, что ослепнешь! Давай сюда перчатки!
Он яростно сгреб инвентарь со стола и гордо, чеканя шаг, прошествовал в санузел. Дверь за ним громко захлопнулась.
Я неспешно налила себе еще порцию горячего кофе. Удобно устроилась в кресле. Достала планшет, чтобы почитать утренние новости.
Через пятнадцать минут из-за закрытой двери ванной послышалось натужное кряхтение. Затем по квартире поплыл сильный, режущий глаза запах хлорки.
– Саш! Тут вообще не оттирается! Оно въелось! – донесся оттуда страдальческий, срывающийся крик.
– Три сильнее, мой герой! Не жалей себя! Вкладывай весь вес тела в каждое движение! – весело крикнула я в ответ, листая ленту социальных сетей.
Через полчаса кряхтение плавно перешло во всхлипывания и тихое бормотание проклятий.
– У меня уже колени болят на голой плитке стоять! И в спину что-то вступило! Стреляет!
– Подложи старое полотенце под коленки! – участливо посоветовала я, не отрываясь от экрана. – И радикулитный лечебный пояс надень, я тебе сейчас его принесу. У меня от покойного дедушки остался. Натуральная собачья шерсть, отличная вещь от прострелов!
Я действительно пошла и нашла на дальних антресолях старый, жутко вонючий пояс из жесткой собачьей шерсти. Принесла его в ванную.
Картина внутри была достойна кисти безумного мастера-сюрреалиста. Валентин стоял в позе испуганного страуса. В желтых резиновых перчатках по самые локти. Он остервенело тер межплиточные швы малюсенькой щеткой. Лицо бардового цвета. Глаза слезятся от едких испарений хлорки. На лбу выступила испарина.
– На, надевай немедленно, – я требовательно протянула ему шерстяное изделие.
– Он же воняет дохлой псиной! – взвизгнул бывший муж, отшатываясь.
– Это специфический лечебный запах. Защищает слабую поясницу от сквозняков. Надевай, говорю, а то застудишь седалищный нерв, мне тебя потом с ложечки кормить придется и утки выносить. А я не нанималась.
Он покорно, тяжело вздыхая, нацепил пояс прямо поверх потной рубашки. Стал похож на очень грустного, толстого, шерстяного шмеля-переростка.
– И да, Валь. Обрати внимание. Ты там в правом углу, за унитазом, пропустил. Огромное темное пятнышко. Давай, не халтурь. Я в тебя верю. Ты сможешь.
Я аккуратно закрыла дверь, оставив его наедине с микробами, хлоркой и его сломанной гордостью. Трудотерапия работала безупречно. Никаких скандалов. Никаких упреков в измене. Только тотальное, абсолютное доминирование через гиперзаботу и безжалостную бытовую тиранию.
Финансовый аудит, или Счет за проживание
К вечеру субботы Валентин представлял собой жалкое, душераздирающее зрелище. Швы он героически дочистил к трем часам дня, стерев зубную щетку до самого основания. Потом я вдруг «вспомнила», что у меня подозрительно шатается дверца у кухонного шкафчика. Потом выяснилось, что нужно срочно перебрать три килограмма гречки от мелкого мусора (я специально сбегала на рынок и купила самую дешевую, грязную крупу с камнями).
К ужину он буквально приполз на кухню, еле волоча ноги в тапочках. Собачий вонючий пояс съехал куда-то на бок. Желтые резиновые перчатки уныло торчали из заднего кармана брюк.
– Я все сделал, – хрипло выдохнул он, тяжело падая на стул. – Гречка идеально чистая. Шкафчик больше не шатается. Я туда бумажку плотную подложил под нижнюю петлю.
– Молодец. Настоящий хозяин в доме, – я одобрительно похлопала его по поникшему плечу. – Ужин уже на столе. Приятного аппетита.
На столе стояла небольшая стеклянная пиала с обезжиренным кефиром и два сухих куска отрубного хлеба.
Валентин долго смотрел на кефир. Потом поднял взгляд на меня. В его покрасневших глазах начала зарождаться настоящая паника.
– Саш. Мы можем нормально, по-взрослому поговорить? Без этих твоих диет и уборок.
– Конечно, дорогой. О чем ты хочешь поговорить? Я вся во внимании.
– О нас. О нашей семье. Я же вернулся насовсем. Нужно как-то налаживать совместный быт. Обсудить общий бюджет. Планы на ближайшее будущее.
Ага. Вот оно. Радиус поражения ясен. Общий бюджет. Ради этого, собственно, все и затевалось. Жить товарищу негде, кушать вкусно хочется, работать лень. Ищем наивного спонсора со своей квартирой и стабильным доходом.
– Общий бюджет? Потрясающая мысль! Отличная идея! – я просияла, как медный таз. Встала и пошла в свою комнату. Вернулась через минуту с толстой, увесистой папкой-скоросшивателем синего цвета и большим бухгалтерским калькулятором. Бахнула все это богатство на стол прямо перед его носом. – Я как раз на досуге все подробно подсчитала!
– Что... что подсчитала? – он нервно сглотнул, инстинктивно отодвигаясь от страшной папки.
– Твой обязательный вступительный взнос в нашу новую, счастливую совместную жизнь! – я бодро открыла папку. Достала первый распечатанный лист, густо испещренный экселевскими таблицами и графиками. – Смотри внимательно. Ты ушел ровно пятнадцать лет и два месяца назад. Все это долгое время я оплачивала коммуналку абсолютно одна. Квартира, как ты прекрасно помнишь, в равных долях на нас двоих оформлена. Половина твоя.
Я ткнула ногтем с идеальным свежим френчем в первую выделенную строчку.
– Вот. Смотри сюда. Вода, свет по счетчикам, отопление, взносы на капремонт. За пятнадцать лет твоя законная половина составила... двести сорок тысяч рублей. Это я посчитала чисто по номиналу, без учета пени за просрочку, я сегодня добрая.
Валентин громко поперхнулся обезжиренным кефиром. Закашлялся.
– Саш, ты в своем уме?! Меня же здесь не было все эти годы! Я водой не пользовался!
– Но доля-то в квартире твоя! Собственность обязывает нести бремя содержания, милый мой. Это по статье Гражданского кодекса. Идем дальше, не отвлекаемся.
Я деловито перевернула страницу.
– Амортизация мебели и бытовой техники. Ты вернулся на все готовенькое. Спишь на новом ортопедическом диване, пользуешься новым финским унитазом, смотришь плазму. Идет естественный износ. Половина текущей стоимости ремонта и обстановки... еще триста тысяч рублей в копилочку.
– Я не просил покупать новый унитаз! Меня наш старый, советский полностью устраивал! – голос Валентина дал петуха и сорвался на фальцет.
– Старый треснул пополам. Как и наш с тобой брак пятнадцать лет назад. Но брак мы сейчас героически клеим, а вот унитаз пришлось менять за свой счет, – философски заметила я, быстро стуча карандашом по кнопкам калькулятора. – Так, третья, самая важная статья расходов. Питание и бытовое обслуживание.
– Какое еще обслуживание?! Я сам себя обслуживаю!
– Медицинское и санаторно-курортное! Ты гипертоник с явными замашками лентяя. Тебе нужен диетический стол номер пять, регулярные замеры давления, строгий контроль приема пищи. Квалифицированная сиделка нынче стоит от двух тысяч в сутки. Я делаю тебе огромную скидку как родному, почти близкому человеку. Тысяча рублей в день. Итого, тридцать тысяч в месяц ты мне должен переводить чисто за уход и заботу. Плюс продукты по чекам.
Валентин сидел с приоткрытым ртом. Его осунувшееся лицо напоминало застывшую маску древнегреческой трагедии.
– Ты... ты меркантильная стерва! – наконец выдавил он из себя, хватаясь за лысеющую голову обеими руками. – Я к ней с открытой душой пришел! Я любовь свою сквозь годы пронес! А ты мне тут счет фактуру выставляешь! Да я... да мы же семья!
– Вот именно, Валечка! Семья – это в первую очередь совместное экономическое предприятие, – жестко отрезала я, глядя ему прямо в глаза. – Ты пятнадцать лет активно инвестировал свои активы в Снежану. Прогорел. Обанкротился. Пришел ко мне искать спасения. Хочешь снова слиться в экстазе? Плати долги по счетам. Я принимаю наличку, банковские переводы на карту. Можно оформить потребительский кредит в банке, я поручителем не пойду, но морально поддержу. Я даже могу тебе удобный график ежемесячных платежей составить.
– У меня нет таких бешеных денег! – отчаянно взвыл он.
– Ой. Надо же. А я-то, наивная, думала, ты успешный, состоявшийся мужчина. Вернулся обеспечивать семью, быть каменной стеной. А ты, получается, просто нищий альфонс с радикулитом и больным сердцем?
Тишина на кухне стала настолько плотной и осязаемой, что ее можно было резать ножом. Только большой холодильник тихо, монотонно урчал в углу, да где-то далеко за окном истерично сигналила чья-то машина.
Валентин смотрел на меня с первобытным ужасом. До него наконец-то начало доходить происходящее. Никто не собирался его прощать и обливаться слезами. Никто не собирался его кормить пирогами и обстирывать. Его методично, расчетливо, абсолютно холодно и с милой улыбкой втаптывали в плинтус.
– Иди спать, Валя, – ласково, почти нежно сказала я, закрывая синюю папку. – Утро вечера мудренее. Набирайся сил. Завтра в шесть утра подъем. Будем мыть окна. На застекленном балконе. Снаружи. Восьмой этаж, страховку я тебе из бельевых веревок свяжу.
Он крупно вздрогнул всем телом.
Точка кипения, или Великий побег
Воскресенье началось строго по утвержденному графику. Бам-бам-бам железной ложкой по чугунной батарее.
– Подъем, мой трудолюбивый муравей! Солнце уже высоко! – бодро пропела я, заходя в гостиную.
Валентин сидел на краю дивана. Он даже не раздевался на ночь. Так и сидел в мятых брюках и вонючем собачьем поясе. Под его глазами залегли жуткие черные тени размером с чайное блюдце. Он выглядел так, будто провел эту ночь в сыром окопе под шквальным артобстрелом.
– Я не буду мыть окна, – глухо, сорванным голосом сказал он, глядя в пол.
– Будешь, милый. Еще как будешь. Ты же мужчина. Добытчик. Защитник от сквозняков. И мой промышленный альпинист по совместительству. Твоя серая овсянка уже на столе. Тонометр ждет. Давление само себя не измерит.
Он тяжело, со стоном встал. Медленно, пошатываясь как зомби из дешевого фильма ужасов, поплелся на кухню. Сел. Тоскливо посмотрел на тарелку с остывшей, липкой кашей.
Внезапно его старенький смартфон, лежавший на краю стола, громко пискнул. Пришло входящее сообщение.
Валентин судорожно схватил аппарат. Его толстые пальцы заметно дрожали. Он вчитался в короткий текст на экране, и лицо его вдруг мгновенно просветлело. Глаза лихорадочно забегали по кухне.
– Мне надо срочно идти, – он резко вскочил, чуть не опрокинув тяжелый стул.
– Куда это? А как же немытые окна? А огромный долг по коммуналке? – я мастерски изобразила крайнюю степень удивления и расстройства.
– Друг... Моему лучшему другу внезапно стало плохо. Сердце прихватило. Срочно нужна мужская помощь. Я должен бежать спасать человека.
Врет. Как дышит врет. Наверняка та самая Снежана-Милана сжалилась над старым дураком и написала что-то вроде «Ладно, хрен с тобой, возвращайся, борщ сварила, носки купила».
– Ой, какой кошмар! – я всплеснула руками, прижимая их к груди. – Беги, конечно! Помогать больным друзьям – святое дело. Надолго ты уходишь? К обеду тебя ждать? Я как раз планировала шикарные паровые котлеты из тертой морковки и свеклы сделать. Пальчики оближешь!
При слове «морковка» его всего передернуло, как от удара током.
– Я... я пока точно не знаю. Возможно, мне придется остаться у него дежурить. На несколько дней. Ухаживать, лекарства подавать.
– Какой же ты благородный, Валя, – я смахнула со щеки невидимую слезу умиления. – Давай я тебе помогу быстро собраться в дорогу.
Я ринулась в коридор. Резко выхватила его облезлый дерматиновый чемодан из угла. Широко открыла.
Валентин суетился, как мышь на раскаленной сковородке, хаотично запихивая в недра чемодана свои убогие пожитки. Дырявые носки, старую бритву, мятые несвежие рубашки. Он торопился так сильно, будто за ним по пятам гналась стая голодных, бешеных волков.
– Валя, не забудь свой лечебный пояс! – я бесцеремонно стащила с него собачью шерсть и заботливо, с силой утрамбовала поверх рубашек. – И щетку зубную обязательно забери. Ту самую, желтую, которой ты унитаз... ой, то есть швы в ванной вчера чистил. Я ее с мылом помыла, она почти как новенькая! Еще послужит!
– Оставь себе! – злобно рявкнул он, пытаясь застегнуть тугую молнию переполненного чемодана.
Гнилая молния жалобно хрустнула и ожидаемо разошлась прямо на середине.
– Ох, беда-то какая. Вещи же по дороге вывалятся, – громко зацокала я языком. Метнулась в кладовку. Принесла оттуда начатый рулон широкого коричневого упаковочного скотча. – Держи крепче. Сейчас замотаем! Надежно будет. Как багаж в аэропорту перематывают.
Я начала ловко обматывать пухлый чемодан скотчем. С громким, резким, режущим слух звуком. Вжжжик! Вжжжик! Вокруг оси. Вдоль и поперек. Получился уродливый, блестящий коричневый кокон.
– Хватит! – он грубо вырвал у меня выдвижную ручку чемодана. – Мне пора бежать. Человек ждет.
Он торопливо натянул ботинки, сминая пятки и наступая прямо на задники. Даже шнуровать не стал, чтобы не терять драгоценные секунды. Схватил куртку в охапку.
– Валь, постой минуточку. А как же мы с тобой? – я сделала шаг к нему. Преданно заглянула в бегающие глаза. Включила на максимум режим «покинутой Джульетты». – Ты же вчера клялся, что насовсем. Ты же вернулся в семью. Я уже так обрадовалась, распланировала нашу счастливую старость. Мы будем каждый вечер гулять в парке с палками для скандинавской ходьбы. Пить целебный отвар ромашки. Я, кстати, клизму тебе сегодня утром в аптеке заказала... самую большую, ведерную. Для глубокого очищения организма.
Его глаза расширились до размера старых пятирублевых монет. Слово «клизма» стало финальным, контрольным выстрелом в голову.
– Саш. Ты прости меня, Христа ради. Я все понял... Я просто недостоин тебя. Ты слишком хорошая женщина. Слишком... удушающе заботливая. Мне надо побыть одному. Подумать. Я позвоню. Когда-нибудь.
Он с силой дернул входную дверь на себя. Схватил свой замотанный скотчем кокон. То самое кривое колесо окончательно отвалилось и с веселым стуком покатилось по лестничной площадке.
– Колесико! Валя, ты колесико забыл! – радостно крикнула я ему вдогонку, высунувшись на площадку.
Но он уже летел вниз по бетонной лестнице, перепрыгивая через три ступеньки так резво и грациозно, будто ему снова было двадцать пять лет. Смертельное давление, тахикардия и жуткая одышка чудесным образом испарились без следа.
Внизу с грохотом захлопнулась тяжелая металлическая подъездная дверь.
Заслуженный отдых, или Бри возвращается
Я стояла на пороге своей квартиры. С наслаждением слушала звенящую, прекрасную тишину в пустом подъезде.
Потом медленно, с чувством глубокого удовлетворения закрыла дверь. Повернула ключ на два оборота. Для верности задвинула массивную стальную щеколду.
Неспешным шагом прошла на кухню. Взяла со стола тарелку с остывшей, склизкой серой овсянкой. Брезгливо вывалила всю эту массу в мусорное ведро. Следом туда же отправился бумажный пакет с черствым отрубным хлебом и остатки обезжиренного кефира.
Распахнула дверцу холодильника.
Там, на самой верхней полке, источая невероятно тонкий, изысканный аромат благородной плесени, покорно лежал мой любимый фермерский сыр бри. Рядом гордо стояла недопитая бутылка прохладного пино-гриджио.
Я отрезала себе огромный, нескромный ломоть сыра. До краев налила пузатый бокал.
Подошла к большому окну в гостиной. Отодвинула тяжелую штору.
Внизу, по залитому утренним солнцем двору, почти переходя на бег, спасался лысеющий, грузный мужчина. Он изо всех сил волок за собой блестящий коричневый кокон из упаковочного скотча. Пластиковое дно чемодана без отвалившегося колесика громко шкрябало по асфальту, издавая противный, жалобный звук. Мужчина то и дело испуганно оглядывался на мои окна, словно всерьез опасался, что прямо сейчас оттуда вылетит снайперский дротик с лошадиной дозой транквилизатора или метко брошенная банка с диетической брокколи.
Он резко свернул за угол соседнего дома и навсегда исчез из моей жизни. В этот раз уж точно навсегда. Гарантия сто процентов.
Я сделала глубокий глоток вина. Нежный сыр буквально таял во рту.
Мой план сработал абсолютно безупречно. Никаких позорных женских истерик, никаких валерьяновых капель, никаких криков на весь дом, никаких долгих и нудных разделов имущества через районный суд. Просто немного агрессивного ЗОЖа, едкой бытовой химии и искренней, удушающей, всепоглощающей женской заботы. Против такого лома приема еще не придумали.
Я взяла пульт и включила телевизор. Британский детектив продолжался. Кажется, инспектор полиции как раз нашел того самого садовника, который подсыпал яд в чай дядюшке Чарльзу.
Широко улыбнувшись своим мыслям, я потянулась за вторым кусочком сыра. Выходные только начинались, и они обещали быть просто великолепными. Без чужого храпа над ухом. Без грязных шнурков в коридоре. И с кристально чистыми, ослепительно белыми швами в ванной комнате.
А как бы вы поступили на месте героини?
Пишите в комментариях!
Подписывайтесь на канал и поддержите меня, пожалуйста, лайком .
Буду всем очень рада! Всем спасибо!
Рекомендую: