Яков Петрович знал, что Лариса поднимается по лестнице, ещё до того, как её каблуки появлялись на его этаже. Три пролёта. Второй, третий, четвёртый. Ритм один и тот же: два быстрых шага, пауза, один тяжёлый. Правое колено у неё побаливало с прошлой зимы, хотя она никому не говорила.
Он ничего особенного при этом не делал. Не вставал от стола, не выглядывал в коридор. Разве что убавлял звук телевизора на две деления, чтобы слышать, как она проходит мимо его двери. И прибавлял обратно, когда её ключ щёлкал этажом выше.
Они жили в одном подъезде двенадцать лет. Яков на четвёртом, Лариса на пятом. Познакомились в тот год, когда в доме поменяли трубы и на три дня отключили горячую воду. Лариса спустилась к нему с пятилитровой канистрой, потому что кто-то из соседей сказал, что у Яши есть водонагреватель.
- У вас правда бойлер стоит?
- Стоит. Заходите.
Она зашла, набрала воды и с тех пор заходила регулярно. Не ради воды, конечно. Вода давно вернулась. Но повод нашёлся сам: Яков чинил ей утюг, лампу, карниз в спальне, который держался на одном шурупе и собирался рухнуть уже третий месяц.
Яков Петрович жил один. Жена ушла давно, ещё до пенсии, ушла тихо, без скандала, просто собрала вещи и переехала к сестре во Владимир. Детей не было. Друзей осталось двое, оба на другом конце города, видел их раз в три месяца. Одиночество для Якова было не трагедией, а условием, как погода или время года. Он к нему привык.
Яков Петрович был на пенсии. Бывший техник на заводе измерительных приборов. Руки привыкли к мелкой работе, к резьбе, к калибровке. Дома у него на балконе стоял верстак с тисками, коробка с отвёртками и паяльник, которым он пользовался каждую неделю. Не потому что что-то ломалось, а потому что руки требовали занятия.
Лариса была моложе на одиннадцать лет. Работала кассиром в строительном магазине, вставала в шесть, возвращалась в четыре. Жила одна. Дочь давно переехала в Краснодар, звонила по воскресеньям, приезжала дважды в год.
Их дружба выглядела со стороны обыкновенно. Сосед помогает соседке. Мужчина на пенсии, одинокая женщина, один подъезд. Ничего такого. Соседи не обсуждали, потому что обсуждать было нечего.
***
По вторникам Лариса приносила ему пирог. Не каждый вторник, но часто. Звонила в дверь, стояла с тарелкой, накрытой полотенцем.
- С капустой или с яйцом?
- Сегодня с капустой.
- Заходите, чай поставлю.
- Некогда, мне ещё стирку развешивать.
Она уходила. Яков ел пирог, мыл тарелку и относил наверх. Звонил в дверь, отдавал чистую тарелку, иногда задерживался на минуту у порога.
- У вас кран опять капает?
- Не капает.
- Я слышу.
Лариса отступала в сторону, пропуская его в прихожую. Яков проходил на кухню, открывал шкафчик под раковиной, доставал разводной ключ из кармана. Он всегда носил с собой маленький разводной ключ, как другие носят ручку или расчёску. Подтягивал соединение, проверял, вытирал руки о полотенце на ручке духовки.
- Готово.
- Спасибо, Яш.
Она называла его Яшей. Не Яковом Петровичем, как все остальные в подъезде. Это началось примерно на третий год знакомства, и он не возражал.
По субботам Яков ходил в хозяйственный магазин на углу. Покупал шурупы, клей, изоленту, мелочь, которая всегда нужна и всегда заканчивается. Лариса иногда ходила с ним. Не вместе, а рядом: она шла в продуктовый, который был через дорогу, и они встречались у подъезда с пакетами.
Один раз она попросила его помочь выбрать дрель. Не для себя, для дочери в Краснодар. Дочь попросила дрель на день рождения, и Лариса не знала, какую.
- Яш, ты в дрелях разбираешься?
- Разбираюсь.
Они провели в магазине сорок минут. Яков объяснял разницу между ударной и безударной, между аккумуляторной и сетевой, между патроном быстрозажимным и ключевым. Лариса слушала, запоминала, переспрашивала. Продавец стоял рядом и молчал, потому что Яков объяснял лучше, чем он.
Купили аккумуляторную, среднюю, с двумя батареями. Яков проверил комплектацию, затянул патрон, показал Ларисе, как менять сверло. Она пробовала сама, и пальцы у неё были неловкие, но старательные, и Яков не перехватывал, ждал, пока получится.
На кассе Лариса заплатила и повернулась к нему:
- Спасибо, Яш. Без тебя я бы купила ерунду.
- Не за что, - ответил он.
Дрель отправили в Краснодар бандеролью. Через неделю дочь позвонила, и Лариса вышла на площадку, чтобы рассказать Якову: дрель работает, дочь довольна.
Яков стоял у двери, слушал. Потом сказал: хорошо. И вернулся к себе.
***
В октябре Лариса не пришла с работы в обычное время. Четыре часа, четыре пятнадцать, четыре тридцать. Яков сидел в кресле с газетой, и газета давно была прочитана, а шагов на лестнице не было.
В пять он вышел на площадку. Постоял. Тишина. Поднялся на пятый этаж, позвонил в её дверь. Никто не открыл.
Он вернулся к себе и сел у окна, выходящего во двор.
Лариса появилась в шесть. Шла от остановки медленнее обычного, несла пакет с продуктами, чуть хромая на правую ногу. Яков увидел её сверху, из-за шторы, и отошёл. Сел обратно в кресло. Включил телевизор.
Через десять минут услышал: второй, третий, четвёртый. Два быстрых, пауза, один тяжёлый. Четвёртый. Пятый. Дверь наверху закрылась.
Он подождал полчаса. Поднялся к ней.
- Кран не капает? - спросил он с порога.
Лариса стояла босиком на кухне, разбирала продукты. Повернула голову, посмотрела на него секунду дольше обычного.
- Нет, Яш. Не капает.
- Ладно.
Он развернулся, но не ушёл. Стоял в дверном проёме, держась за косяк рукой, и смотрел куда-то мимо неё, в сторону балконной двери, где покачивалась от сквозняка занавеска.
- Я поздно сегодня, - произнесла она. - Задержали на работе. Переучёт.
- Понятно.
Яков спустился к себе. Сел в кресло. Прибавил звук. Дикторша рассказывала про урожай яблок в Краснодарском крае. Яков слушал и не слышал. Главное было другое: шаги наверху. Она ходила по кухне. Привычный ритм. Всё в порядке.
***
Зимой Лариса простыла. Обычная история, ничего серьёзного, но голос сел и температура держалась третий день. Яков узнал не от неё. Зинаида Фёдоровна с третьего этажа сказала ему в лифте:
- А Лариса-то ваша лежит. Я ей хлеб носила.
Ваша. Яков не стал поправлять.
Он зашёл к ней вечером с термосом куриного бульона. Лариса открыла дверь в старом халате, с красным носом и мятыми волосами. Увидела термос и отступила, пропуская.
- Зачем ты. Я в порядке.
- Бульон остынет.
Это был весь разговор. Он поставил термос на стол, заглянул под раковину, подтянул соединение, которому ничего не нужно было подтягивать. Лариса села за стол, обхватив чашку с бульоном обеими ладонями.
- Яш.
- Что.
- Ничего. Спасибо.
Он ушёл. На лестнице задержался на секунду. Из-за двери доносился звук: Лариса отхлёбывала из чашки. Яков спустился к себе, вымыл руки, сел за верстак, начал паять перегоревший блок питания от настольной лампы. Руки нуждались в деле. Иначе они начинали жить своей жизнью.
***
На Новый год Лариса позвала его к себе. Не на застолье. Они оба не любили шум и толпы. Она позвала на чай в одиннадцать вечера, когда за стенами по всему дому стреляли пробки и кричали ура.
Яков надел чистую рубашку. Побрился. Поднялся на пятый этаж с коробкой конфет из магазина и маленькой настольной лампой, которую спаял сам, из латунной трубки и старого абажура.
- Это тебе. Вместо той, что перегорела.
Лариса взяла лампу, повертела, поставила на тумбочку в прихожей. Включила. Свет вышел тёплый, рыжеватый, неровный по краям.
- Красивая.
- Абажур кривоват. А светит нормально.
Они пили чай на кухне, ели конфеты, слушали, как за стеной соседи танцуют и что-то роняют. В двенадцать за окном начали бить салюты. Яков и Лариса сидели, не чокаясь, не поздравляя друг друга. Она смотрела в окно на огни. Он смотрел на её руки, лежащие на столе рядом с чашкой.
- Яш, а ты помнишь, как у нас трубы меняли?
- Помню. Ты с канистрой пришла.
- Пятилитровая, синяя. Тяжёлая, пальцы побелели.
- Я предложил вёдрами носить.
- А я сказала, что канистра удобнее. И врала. Она вообще неудобная.
Яков повернул к ней голову. Лариса смотрела в окно, где догорали последние хлопушки.
- Зачем тогда с канистрой?
- Не знаю. Надо было с чем-то прийти. Не с пустыми же руками.
За стеной грохнул ещё один салют, стекло задрожало. Яков потёр большим пальцем край стола, как тёр обычно корешок газеты. Потом встал, ополоснул чашку, поставил в сушилку.
- Пойду. Поздно.
- Поздно, - согласилась она.
Он спустился на свой этаж. Закрыл дверь на два оборота. Лёг, не переодеваясь, в чистой рубашке, и пролежал до двух ночи, слушая, как в доме постепенно затихают голоса и музыка.
***
Весной Лариса купила новый замок. Яков поставил его за вечер. Замок был хороший, с четырьмя ригелями, и ключ проворачивался с характерным щелчком, который Яков слышал через потолок.
В апреле у Ларисы сломался смеситель на кухне. Не подтекал, а именно сломался: ручка отвалилась, и вода шла постоянной тонкой струёй, и перекрыть можно было только вентилем. Яков пришёл с инструментами, осмотрел, полез под раковину.
Пока он лежал на полу, задрав голову к трубам, Лариса стояла рядом и держала фонарик. Не потому что было темно. Свет на кухне горел. Но Яков попросил подсветить, и она светила, направляя луч туда, куда он указывал рукой.
Они были рядом. Он лежал на её кухне, на полу, на сложенном полотенце, которое она подстелила, чтобы ему было не холодно. Она стояла над ним с фонариком. И ни один из них не думал об этом как о чём-то необычном, хотя, если бы кто-то зашёл, картина выглядела бы домашней, почти семейной.
Смеситель Яков починил за двадцать минут. Вылез из-под раковины, отряхнул колени, проверил. Вода шла нормально. Ручка держалась.
- Надолго? - спросила Лариса.
- Года на три. Потом менять целиком.
- Через три года поменяешь?
Яков посмотрел на неё. Она стояла с фонариком, который был уже не нужен, но не выключала.
- Поменяю, - ответил он.
Они продолжали жить так, как жили. Пироги по вторникам. Мелкий ремонт по субботам. Чай по праздникам. Иногда она звала его смотреть кино, и они сидели на разных концах дивана, разделённые полуметром, подушкой и двенадцатью годами знакомства, за которые ни один из них не произнёс слов, способных изменить эту дистанцию.
Иногда, по вечерам, когда Лариса не приходила и телевизор надоедал, Яков выходил на балкон. Стоял, смотрел вниз, на двор, на лавочку, на тополь, который посадили ещё при строительстве дома. Тополь вырос выше крыши и каждый июнь засыпал двор пухом. Лариса жаловалась на пух, потому что он залетал в форточку и ложился на ткань в мастерской. Не в швейной мастерской, а на её диванных подушках, которые она перешивала сама.
Яков слушал её жалобы и ничего не отвечал. Тополь рос тут сорок лет. Пух летел каждый год. Жаловаться на пух было всё равно что жаловаться на дождь. Но Ларисе нравилось жаловаться. И Якову нравилось слушать.
Яков Петрович не спрашивал себя, что он чувствует. Он вообще не любил такие вопросы. Он любил вопросы с ответами: какой калибр шурупа нужен для гипсокартона, какой припой подходит для алюминия, во сколько закрывается хозяйственный на углу. А чувства, вообще-то, не его область.
Но он знал её шаги. Два быстрых, пауза, один тяжёлый. И когда однажды ритм изменился, когда вместо паузы появился ещё один быстрый, а тяжёлый стал совсем коротким, Яков заметил это раньше, чем она поднялась на его этаж.
Он открыл дверь до звонка.
- У тебя колено прошло?
Лариса остановилась на пороге. В руках тарелка с пирогом, накрытая полотенцем. Она посмотрела на него снизу вверх. Моргнула.
- Откуда ты знаешь?
- Ты по-другому ходишь. Без паузы на третьем пролёте.
- Яш, ты что, считаешь мои шаги?
Он не ответил. Отступил в сторону, пропуская. Она вошла, поставила тарелку на стол, развернула полотенце. Пирог с капустой, как обычно.
Больше про шаги не говорили. Но Лариса в тот вечер задержалась дольше обычного. Выпила три чашки чая. Расспрашивала про паяльник и про лампу, которую он делал для знакомого. Яков объяснял, показывал схему, нарисованную карандашом на обратной стороне квитанции за электричество.
Она слушала и переспрашивала. Не потому что не поняла. А потому что хотела, чтобы он говорил дольше.
***
В мае Лариса попросила его посмотреть балкон. Рама рассохлась, дуло. Яков пришёл с рулеткой и уровнем, измерил, записал цифры в блокнот. Блокнот у него был маленький, инженерный, в клетку, с огрызком карандаша на резинке.
Пока он работал на балконе, Лариса сидела на кухне и чистила картошку. Яков слышал стук ножа о разделочную доску и шум воды из-под крана. Домашние звуки, к которым он привык за двенадцать лет и которые были не его, а её, но воспринимались как общие.
Он заделал щели герметиком, подтянул петли, проверил. Дуть перестало. Лариса вышла на балкон, провела ладонью по раме. Рука у неё была в картофельном крахмале, и на раме остался белый отпечаток.
- Ой, - сказала она.
- Ничего. Высохнет.
Отпечаток высох к вечеру, но Яков ещё неделю видел его, когда поднимался к ней. Белая ладонь на серой раме. Потом прошёл дождь, и отпечаток смылся.
Летом Яков возил её на дачу к дочкиной подруге за вишней. Дорога занимала полтора часа. Он вёл, она смотрела в окно и рассказывала про работу, про клиентов, про мужика, который купил семнадцать мешков цемента и увёз на легковой.
- Рессоры выдержали? - спросил Яков.
- Еле. Машина ползла, как утюг по мокрой ткани.
Он коротко дёрнул углом рта. Лариса это видела и не видела: она давно привыкла к его скупой мимике. Другие люди смеялись в голос. Яков дёргал углом рта, и этого хватало.
Вишню собирали три часа. Лариса залезала на стремянку, Яков стоял внизу и придерживал. Ведро наполнялось тёмно-красными ягодами, сок стекал по пальцам, и Лариса вытирала руки о передник, не оглядываясь.
На обратном пути она заснула. Яков ехал тихо, не переключая радио, не обгоняя фуры. Когда остановились у дома, Лариса проснулась, посмотрела на часы.
- Яш, ты чего так долго ехал? Там же час дороги.
- Пробка была.
Пробки не было. Он ехал медленно, потому что она спала, и потому что ему некуда было торопиться.
***
Сентябрь. Яков купил на рынке два килограмма антоновки, разложил на газете в прихожей, чтобы дозрели. Запах стоял кислый и свежий, заполнял квартиру до потолка.
Лариса зашла вечером. Без пирога, без повода.
- Пахнет.
- Антоновка.
- Можно одно?
Он дал ей яблоко. Она села на табуретку в прихожей, откусила, жевала. Яков стоял рядом, прислонившись к стене.
- Яш.
- Что.
- Нет, ничего. Яблоко вкусное.
Он посмотрел на неё. Она жевала яблоко и болтала ногой, как девочка, хотя ей было пятьдесят шесть. Правая нога в шерстяном носке, пятка свешивалась с табуретки.
Яков снял с полки ещё два яблока, положил ей в карман халата. Лариса доела своё, вытерла губы тыльной стороной ладони и встала.
- Пойду. Завтра рано.
- Иди.
Она вышла. Дверь на пятый этаж закрылась с тем самым щелчком, четыре ригеля.
Яков убрал яблоки на подоконник, вымыл руки, сел в кресло. Телевизор выключен. Тихо. За стеной, наверху, Лариса ходила по кухне, и её шаги были мягкие, домашние, без каблуков.
Два быстрых. Остановка у плиты. Один к окну.
Яков закрыл глаза и сидел так, пока наверху не погас свет. Потом встал, выключил лампу в прихожей и пошёл спать.