ЛИСА И ПЕРО

Шарф в апреле, очередь в управляющую и одноклассник, которого она не узнала Шарф был летний, тонкий, в мелкую серую полоску, но Марина всё равно поправляла его каждые две минуты. В управляющей компании пахло пылью от старых обоев и почему-то яблоками. Очередь к окошку двигалась так, как двигаются очереди в учреждениях, где никто никуда не торопится: то вперёд на полшага, то назад, в разговор о квитанциях. Третьим у окна стоял мужчина в синей рабочей куртке. Высокий, худой в плечах, с короткой стрижкой, в которой уже серебрилась седина...

Краска на ступенях ещё липла к подошвам. Она заметила это утром, когда вышла на веранду босиком, и подумала: зря торопилась. Можно было и через неделю покрасить. Ноги на досках оставили бледный след, и она потёрла ступню о траву, чтобы стереть. А утро было из тех, какие бывают только в начале сентября. Тёплое, но настороженное. Антоновка на старой яблоне налилась жёлтым, нижние ветки легли на ограду. На земле под деревом уже лежали три яблока, подбитых ветром, и одно из них успел попробовать кто-то мелкий: на зелёном боку остался ровный полукруг зубов...

Тамара Степановна вышла из подъезда первой. В одной руке клетчатый баул, в другой электрический чайник. Тот самый, белый, с синей кнопочкой, который у неё на кухне стоит уже одиннадцать лет. Витя посмотрел на чайник. Потом на тёщу. Потом снова на чайник. - Мам, - сказал он осторожно. - А чайник зачем? - А вдруг там нет. - Где 'там'? - Ну в этой твоей Анапе. Ты гарантию дашь, что в съёмной квартире чайник будет? Витя гарантию не дал. Витя молча открыл багажник 'Гранты' и стал прикидывать, как туда...

Прутья резали воздух с тонким присвистом, и этот звук разносился от огорода до самого пруда. Между грядками мелькали загорелые пятки, быстрые и ловкие. Баба Дуся неслась следом, прижимая к боку берёзовый веник так, что костяшки побелели. Огуречная ботва легла плашмя. Четыре куста, если считать. Считать баба Дуся будет потом, когда отдышится. Не поймает. Она это знала ещё когда вставала с крыльца. Знала, когда хватала веник. И бежала всё равно, потому что есть вещи, которые бабушка обязана делать, даже если результат известен заранее...

Список состоял из тридцати двух пунктов. Кристина зачитывала его вслух, держа листок из блокнота с логотипом управляющей компании на уровне глаз, и голос у неё был такой, каким она обычно оглашала сметы на собрании жильцов. Пункт первый: корзины, три штуки. Пункт второй: ножи складные. Пункт третий: термос. Пункт четвёртый... - Кристь, мы едем за грибами, не на Луну. Сергей вёл машину одной рукой, второй придерживал кепку, сползавшую на лоб. За окном тянулась июльская темнота, фонари на выезде из города горели через один...

Без четверти восемь Степан Михалыч позвонил в дверь, а я стояла на кухне и переставляла очки Андрея с одного края стола на другой. Обычно он приходил к шести. Ну, в четверть седьмого, если задерживался на дороге. Я ставила борщ, резала хлеб, он мыл руки, садился и рассказывал, что Витька с депо опять забыл путевой лист. Или что голуби на крыше расковыряли утеплитель. Мне не было дела до голубей. Но я слушала, потому что это и значило: он дома, он сел, день кончился. Сегодня борщ стоял на плите с половины шестого...

Письмо пришло во вторник. Конверт белый, плотный, с логотипом университета в углу. Артём вынул его из почтового ящика, повертел в руках и не открыл. Положил в карман куртки и пошёл домой. Дом стоял на улице Мира, в посёлке Рябинино, в ста двадцати километрах от областного центра. Двухэтажный, кирпичный, с палисадником, в котором росла рябина. Рябина была старше Артёма на двадцать лет. Он знал это точно, потому что бабушка рассказывала: посадили, когда дом построили. На крыльце сидел кот. Серый, полосатый, с надорванным ухом...

Во вторник Вера Николаевна отпустила четвёртый класс на десять минут раньше. Фортепиано в актовом зале расстроилось, настройщик из Нижнего Тагила приезжал по средам, и репетировать на таком инструменте она не могла. Она села за клавиши, тронула верхнюю октаву и сразу убрала руки. Фа второй октавы дребезжала, будто внутри что-то отвалилось и лежало на струнах. Школе было сорок лет, фортепиано, по слухам, столько же. Вера Николаевна работала здесь восемнадцатый год, вела музыку и хор, а после уроков оставалась ещё на два часа, потому что идти было некуда, а точнее, незачем...

В переговорной пахло кофе и нагретым пластиком. Проектор работал третий час, лампа внутри потрескивала, будто жарила что-то мелкое. Стулья вокруг стола стояли одинаковые, серые, с колёсиками, и одно колёсико на крайнем стуле не крутилось, и все об этом знали, и никто не чинил. Игорь стоял у экрана, и слайд за его спиной показывал схему трубопровода, в которой он был уверен девяносто три дня. Ошибку нашёл стажёр. Не инженер, не начальник отдела, не заказчик из Твери. Стажёр по имени Данила, двадцать...

Соль на языке была чужая. Не пересоленная, не горькая, а именно чужая, незнакомая. Катя держала во рту кусок рыбного пирога, который сама пекла четыре часа назад, и не могла проглотить. За столом говорили. Григорий рассказывал Сергею про отпуск в Анапе, про номер с кондиционером, и речь его шла ровно, без провалов, тоном диспетчера, объявляющего рейс. Катя положила вилку. Прибор лёг поперёк тарелки, и она выпрямила его параллельно краю. Привычка двадцати лет: посуда не лежит криво. Справа сидела Тамара, жена Сергея, и аккуратно промакивала губы салфеткой...

В четверг, без пятнадцати девять, Галина Фёдоровна открыла библиотеку, как делала это последние двадцать восемь лет. Ключ повернулся дважды, петля скрипнула привычно, и в коридор хлынул запах, который она сама давно перестала замечать, а посетители всегда отмечали: бумага, клей и что-то сладковатое, как сухие цветы в книге, забытой между страницами. Она включила свет в читальном зале, проверила батареи, поправила стулья. Один стул слегка шатался, и Галина подложила под ножку сложенный вчетверо лист...

Яков Петрович знал, что Лариса поднимается по лестнице, ещё до того, как её каблуки появлялись на его этаже. Три пролёта. Второй, третий, четвёртый. Ритм один и тот же: два быстрых шага, пауза, один тяжёлый. Правое колено у неё побаливало с прошлой зимы, хотя она никому не говорила. Он ничего особенного при этом не делал. Не вставал от стола, не выглядывал в коридор. Разве что убавлял звук телевизора на две деления, чтобы слышать, как она проходит мимо его двери. И прибавлял обратно, когда её ключ щёлкал этажом выше...