Борис Пронин нёс коробку на четвёртый этаж, а хрущёвка слушала. Стены в доме по улице Текучёва были тонкие, слышно любой чих. И ботинки у Бориса были со стальными набойками, звенели на два пролёта. В тот сентябрьский вечер шестьдесят третьего года он поднимался быстрее обычного и звенел чаще.
А на третьем этаже остановился. Прислонил коробку к перилам и провёл ладонью по картону. Гладкий, тёплый от солнца, которое весь день светило на витрину универмага.
Два года он откладывал по червонцу. Зина знала. Витька не знал.
Зина открыла до того, как он постучал. Стояла в коридоре, вытирая руки о фартук.
- Неси. Чего стоишь.
Витька выбежал из комнаты босиком, увидел коробку и застыл.
- Пап, это что, он?
- А ты как думаешь?
- Настоящий?
- Нет, Витька. Нарисованный.
Телевизор 'Рекорд' занял половину комода. Зина положила поверх вязаную салфетку, белую, с зубчатым краем. Одёрнула. Ещё раз. И ещё. Отступила на шаг, как от чего-то, к чему пока нельзя привыкать. Корпус был коричневый, с круглой ручкой переключателя каналов и маленькой лампочкой-индикатором.
- Включай, - попросил Витька.
Борис потянул провод к розетке. Щёлкнул. Экран мигнул, зашипел, покрылся серым мельканием. Потом из мелькания проступило лицо диктора. Голос заполнил комнату, ровный и чужой, и стало немного тесно от этого голоса, хотя в квартире были только трое.
Витька лёг на пол, подпёр подбородок кулаками. Зина присела на диван. Борис сел рядом с ней, положил ладонь на шершавый гобелен валика. Хорошо.
Это был последний вечер, когда они смотрели телевизор втроём.
***
А на следующий день, ровно в семь, в дверь позвонили. Три коротких звонка.
Евдокия Ильинична с третьего этажа стояла на пороге в пуховом платке, накинутом на плечи. В одной руке тарелка с пирожками, горячими, в полотенце.
- Борис Палыч, тут говорят, вы телевизор купили. Можно глянуть? Пирожки вот, с капустой.
- Одним глазком, Евдокия Ильинична, телевизор не смотрят. Проходите. Пирожки на стол ставьте.
Она засмеялась, прикрыв рот ладонью. Борис посторонился. Евдокия Ильинична прошла в комнату, села на стул у стены, сложила руки на коленях. На экране передавали концерт. Дикторша объявляла выступление хора Пятницкого.
- Ой, Пятницкий, - прошептала Евдокия Ильинична. - Муж мой любил Пятницкого. Очень.
А через полчаса поднялся Захар Семёнович снизу, в пиджаке поверх полосатой майки. Он ничего не принёс, зато принёс свой голос.
- Палыч, а звук, звук-то какой! У меня радиола, так она рядом не стоит.
- Радиола есть радиола.
- А это другое. Тут картинка. Понимаешь, другое дело.
Он сел на второй стул и стал комментировать номера один за другим. Витька крутил голову, глядя то на экран, то на соседей. Для него это был второй вечер с телевизором и первый с публикой.
В воскресенье пришли четверо. Борис расставил табуретки. Зина нарезала хлеба, поставила чайник. Все смотрели фильм молча, кроме Евдокии Ильиничны, которая шёпотом спрашивала, кто играет этого артиста. Борис отвечал, хотя не знал. Но он же купил телевизор, а значит, обязан.
Витька рассказал в школе. К вечеру понедельника явились двое соседских мальчишек. Борис вынес из кухни ещё табуретку.
- Зин, у нас чашки есть?
- Есть. Три.
Зина достала три чашки и две кружки. Пятую поставила на клеёнку. Клеёнка была холодная, липла к пальцам.
На работе сменщик Лёшка спросил:
- Ну как, Палыч, ловит?
- А то, - ответил Борис и расправил плечи.
Первую неделю он расправлял плечи часто.
***
И к середине октября у Прониных установился порядок, которого никто не планировал. Борис возвращался с завода в шесть, ужинал, переодевался в домашнее. В шесть тридцать приходила Евдокия Ильинична. Она больше не звонила три раза. Один короткий звонок, и входила, не дожидаясь ответа.
В четверть седьмого поднимался Захар Семёнович. За ним подтягивались Глебовы с пятого, муж и жена, оба тихие, оба в одинаковых тапочках, которые стали приносить с собой в авоське. Переобувались в прихожей, как в поликлинике.
К семи в комнате сидело шесть человек. Иногда восемь. Стулья кончались быстро. Борис достал из кладовки раскладушку и поставил вдоль стены. Захар Семёнович садился на неё и проваливался немного глубже, чем рассчитывал.
И Зина кипятила чайник дважды за вечер. На столе стояли чашки, блюдца, чужие кружки. Евдокия Ильинична принесла четыре свои, Глебова добавила две. И Зина перестала различать, какая посуда её, а какая пришлая.
Экран светился в полутёмной комнате. Мерцание ложилось на лица, и все выглядели то моложе, то старше, в зависимости от передачи. А трансформатор гудел ровно, как будильник на тумбочке, и Борис привык к этому гулу.
***
В ноябре случился первый спор. Не ссора, нет, пронинский телевизор ссор не знал. Но в субботу на двух каналах одновременно шли футбол и фильм 'Весна на Заречной улице'. Захар Семёнович хотел футбол. Евдокия Ильинична хотела фильм. Глебова тоже хотела фильм. Глебов хотел домой, но по лицу это было видно только тем, кто смотрел на него, а на него никто не смотрел.
- Борис Палыч, футбол-то повторят, - сказала Евдокия Ильинична тем ласковым голосом, каким обычно говорят неприятное. - А фильм нет.
- С чего это повторят? - возмутился Захар Семёнович.
- Повторят. По радио объявляли.
- Ничего по радио не объявляли.
- Объявляли, объявляли.
- Женщина, вы что-то путаете.
- Я, Захар Семёнович, ничего не путаю. Я при памяти.
Борис стоял у переключателя и чувствовал себя диспетчером аэродрома, от которого зависит, какой самолёт сядет.
- Футбол, - сказал он.
Евдокия Ильинична поджала губы. Первый тайм смотрели все. В перерыве Борис переключил на фильм. Второй тайм Захар Семёнович досматривал по крикам из соседнего подъезда, где кто-то тоже смотрел матч с открытой форточкой.
С того вечера появилось правило, нигде не записанное. Если два канала, решает Борис. Не потому что главный, а потому что телевизор его. Хотя с каждой неделей слово 'его' звучало всё условнее.
***
На следующей неделе передавали фильм про лётчиков. В паузе, когда экран зарябил настроечной таблицей, начался разговор.
- А у нас на Будённовском один купил, - сообщила Евдокия Ильинична. - 'Рубин', представляете. Большой, экран с полстены.
- 'Рубин' тоже ничего, - отозвался Захар Семёнович. - Но 'Рекорд' надёжнее.
- С чего вы взяли?
- Знающие люди говорили. На заводе. Мастера.
Борис сидел и ловил себя на ощущении, что его телевизор обсуждают при нём, как обсуждают чужого ребёнка.
- А правда, Борис Палыч, - Глебова подала голос впервые за вечер, - что на следующий год цветные начнут показывать?
- Кто их знает.
- В газете писали, - вставил Глебов. Он говорил так редко, что все обернулись.
- В какой газете?
- В 'Известиях'. Или в 'Труде'. Не помню.
- Вот когда цветной покажут, тогда и поговорим, - подвёл черту Захар Семёнович.
Настроечная таблица исчезла. Фильм продолжился. Все замолчали. А Борис подумал, что цветной телевизор, если его когда-нибудь купить, придётся смотреть в такой же компании. И мысль эта его не обрадовала, но и не расстроила.
***
Евдокия Ильинична привела сестру из Батайска. Борис посчитал: вместе с ней в комнате десять человек, не считая Витьки на полу. Десять человек в пространстве, рассчитанном на диван, шкаф и комод с телевизором.
- Сестра моя, Клавдия Ильинична, - представила Евдокия Ильинична.
- Очень приятно, - сказал Борис.
- Я ненадолго, - пообещала Клавдия Ильинична и устроилась поудобнее.
Витька в тот вечер ушёл к другу.
- С каких пор ты в шахматы играешь? - спросил Борис в дверях.
- С сегодняшних.
Дверь хлопнула. Борис стоял в коридоре и считал швы на линолеуме. Один, два, три. Привычка появилась недавно, сама собой, он не замечал, когда.
***
В субботу Зина не выдержала.
Борис нашёл её на кухне. Она стояла у мойки и тёрла чашку так, будто хотела стереть с неё рисунок. Локти прилипали к мокрой клеёнке.
- Зин.
- Мыла хозяйственного не осталось.
- Зин, ты чего?
Она обернулась. Глаза были красные, но от пара. Так хотелось думать.
- Девять чашек мою за вечер. И тарелки. А Евдокия Ильинична вчера варенье принесла, так оно на скатерть пролилось. На новую.
Из комнаты доносился голос Захара Семёновича. Он объяснял Глебову, что ракету на Луну запустят через год, самое большее.
- Может, скажем, что сломался, - предложил Борис.
- А если сестра её опять приедет? Тоже скажем?
- Ну, придумаем.
Зина положила чашку в мойку. Вытерла руки о фартук.
- Не будем придумывать, Борис. Прониным врать не положено. И ты это знаешь.
Борис знал. Это было из тех правил, которые нигде не записаны, но крепче любой записи.
- Ладно. Пойду.
- Иди. Чайник закипает.
Он вернулся в комнату. Сел на место, которое уже не вполне было его, потому что Евдокия Ильинична заняла полдивана. На экране шёл 'Голубой огонёк'. Все улыбались. Борис тоже растянул губы.
И к ноябрю он стал замечать мелочи. Половицы у входа скрипели по-новому, протоптанные чужими подошвами. В прихожей стояли три пары чужих галош, которые никто не забирал. Фикус с подоконника пришлось убрать на шкаф, потому что Глебова ставила на его место авоську с тапочками.
По вечерам Борис выходил на балкон, курил и стоял дольше обычного. Внизу светились окна соседних домов. И он думал, что за каждым окном сидит семья, которая проживает свою жизнь. А у Прониных в жизни прибавилось человек семь.
***
В декабре Борис принёс с работы лист ватмана. Вырезал прямоугольник, разлиновал и написал печатными буквами: программа передач. Ниже столбцами шли дни, время и названия. Повесил листок на дверь снаружи, на два гвоздика.
Замысел был прозрачный: люди видят расписание и приходят только на интересное. На остальное не приходят.
- Зачем повесил? - спросила Зина.
- Для порядка.
- Для какого порядка? У нас и так порядок. Одно и то же, день за днём.
- Вот чтобы было другое.
Листок провисел два дня. На третий Евдокия Ильинична добавила своим почерком: 'В субботу кино? Какое?' Захар Семёнович приписал красным карандашом время матча, которого в программе не стояло. Глебова подчеркнула концерт волнистой линией.
К середине декабря листок оброс пометками семи разных почерков, четырьмя вопросительными знаками и одной надписью химическим карандашом, которую размыло конденсатом с подъездного окна.
Расписание не уменьшило визиты. Оно их узаконило.
***
Двадцать третьего декабря Борис пришёл с работы и застал Зину за кухонным столом. Перед ней лежал тетрадный листок, исписанный мелко.
- Это что?
- Подарки. На Новый год. Евдокии Ильиничне, Захару Семёновичу, Глебовым.
- Зин. Телевизор им показываем бесплатно. Какие подарки?
- А они нас кормят. Бесплатно.
Борис взял список. Напротив каждого имени уже стоял конкретный подарок. Носки. Мундштук. Ёлочные игрушки. Списку было не вопросительно, а утвердительно.
- А Крыжановским?
- Серёжке конфеты. Матери платок.
Борис положил листок на стол. Клеёнка привычно липла к локтям. Из комнаты донёсся звонок. Один. Короткий. Без пяти семь.
***
Новый год встретили вдесятером. Евдокия Ильинична принесла холодец. Захар Семёнович достал бутылку 'Столичной'. Глебовы принесли винегрет в кастрюле, которая не поместилась на стол, и её поставили на табуретку рядом. По телевизору шёл 'Голубой огонёк'. Хлопали, чокались, смеялись.
- За соседей, - сказал Борис, поднимая стакан. - Без которых наш телевизор давно бы заскучал.
Евдокия Ильинична всхлипнула в платок. Захар Семёнович хлопнул Бориса по плечу.
- Палыч, ты мужик.
- А что я сделал?
- Мужик, говорю.
Зина улыбалась, но глаза были усталые. В двенадцать она первой ушла на кухню мыть посуду.
***
А второго января телевизор замолчал.
Борис щёлкнул переключателем. Ничего. Покрутил антенну. Тишина. Задняя стенка была горячая на ощупь, а трансформатор не гудел. Борис снял крышку, заглянул внутрь. Одна лампа не светилась. Потрогал. Холодная. Перегоревшая.
Мастер приехал пятого. Осмотрел, поцокал языком.
- Лампа 6П14П. В Ростове таких сейчас нет. Закажу. Недели две, может три.
- Три?
- Если повезёт, две.
Борис расписался в квитанции. Мастер ушёл. В квартире стало тихо, но не так, как бывает ночью. По-другому. Как будто из комнаты вынесли что-то большое, и на его месте осталось пустое пространство, которое не радовало.
И вечером никто не пришёл. Евдокия Ильинична позвонила в дверь, узнала про лампу, сказала 'ай-ай-ай' и ушла к себе. Без пирожков. Первый вечер без пирожков за четыре месяца.
Зина накрыла ужин на троих. Сели. Посмотрели друг на друга.
- Тихо, - сказал Витька.
- Ешь, - сказала Зина.
Ели. Борис жевал и один раз оглянулся на комнату, где стоял молчащий экран. Зина тоже оглянулась, но в другую сторону, на дверь. Дверь была закрыта. В неё никто не звонил.
На второй день Борис вернулся с завода и обнаружил, что ужинать втроём непривычно. На столе три тарелки, три чашки. И этого было мало. Не еды, нет. Людей.
Зина вымыла одну сковородку вместо девяти чашек. Закончила за минуту. Стояла у окна и смотрела во двор, где ничего не происходило.
- Зин.
- Что?
- Ничего.
На третий день Борис столкнулся с Евдокией Ильиничной на лестнице. Она спускалась в магазин, он поднимался.
- Борис Палыч, как ваш?
- Ждём лампу.
- Скучно без него?
- Нормально.
- А мне скучно, - сказала Евдокия Ильинична. - Вечерами одна. Кот и я. А кот разговаривать не обучен.
Она засмеялась и пошла вниз. Шаги у неё были без набоек. Тихие.
Борис постоял на площадке. Потом поднялся к себе. Витька стоял в коридоре.
- Пап, можно к Серёжке? У них магнитофон.
- Тебе тут скучно, что ли?
- Не скучно. Пусто.
Борис не нашёл, что возразить. Пусто, это было точное слово.
- Иди.
Витька ушёл. Борис сел на диван. Рядом было свободно. Никто не занимал полдивана, никто не сдвигал стулья, никто не шептал про артистов. Салфетка лежала на тёмном экране, белая и ровная, и никто её не трогал.
Он посидел. Потом пошёл на кухню. Зина сидела за столом и цепляла ноготь за ноготь, сама того не замечая.
- Зин.
- Ну?
- Знаешь что. Когда починят, давай Евдокию Ильиничну первую позовём.
Зина подняла голову.
- С чего это?
- Ну. Пирожки у неё хорошие.
Зина посмотрела на него долго. Потом сказала:
- С капустой пусть несёт. С повидлом у неё тесто расползается.
Борис подсел к столу. Клеёнка липла к локтям. Оба молчали, но молчание было сговорчивое.
***
И лампу привезли через двенадцать дней. Борис вставил её сам, руки помнили. Щёлкнул переключателем. Экран мигнул, зашипел, ожил. Трансформатор загудел, и этот звук показался Борису голосом знакомого, которого давно не слышал.
Зина вышла из кухни.
- Работает?
- Работает.
Она постояла. Посмотрела на экран.
- Евдокии Ильиничне сказала.
- Когда успела?
- На лестнице. Обрадовалась.
Вечером Евдокия Ильинична пришла ровно в семь. Три коротких звонка. В одной руке тарелка с пирожками, в другой свой собственный табурет, обтянутый клеёнкой в цветочек. Тащила с третьего этажа, чтобы больше не занимать пронинские стулья. Табурет скрипел на каждой ступеньке.
- С капустой, - сказала Евдокия Ильинична в дверях. - Как заказывали.
Зина забрала тарелку. Борис забрал табурет. Витька уже лежал на полу.
Захар Семёнович пришёл через десять минут. Глебовы чуть позже, в тапочках, которые три недели не доставали из авоськи.
- Палыч, я тут без твоего телевизора чуть со скуки не... ну, сам понимаешь.
- Понимаю.
Все сели. На экране что-то передавали. Не так уж важно, что. Все смотрели. Трансформатор гудел ровно и привычно.
Борис сел на диван, рядом с Зиной. Положил ладонь на валик. Гобелен был шершавый и знакомый. Салфетка на телевизоре сдвинулась от чьего-то локтя. Зина посмотрела на неё и не стала поправлять.
По средам Борис теперь смотрел хоккей. Это было единственное его условие. Евдокия Ильинична согласилась не сразу, минут через сорок. Хоккей она терпела. Борис терпел Утёсова. И обоим было за что.
А расписание на двери висело до весны. К марту на нём не осталось свободного места. Кто-то вывел сбоку, тем самым нечитаемым химическим карандашом: 'Спасибо Прониным'.
Борис заметил надпись, когда выносил мусор. Постоял. Прочитал. Провёл пальцем по подсохшим буквам.
Спустился по лестнице. Набойки звенели на весь подъезд. И он не думал идти тише.