– Бабушка Лида, а если мама больше тебе не невестка, она теперь совсем чужая?
Лидия Павловна как раз доставала из духовки противень с творожными лепешками и чуть не обожгла пальцы о горячий край. Телефон лежал на подоконнике, включенный на громкую связь, а внучкин голосок звучал тонко, осторожно, будто девочка не просто спрашивала, а проверяла, можно ли ей вообще такое произносить.
– Кто тебе такое сказал, Аленка?
– Папа. Он сказал, что после развода чужим людям по вечерам не звонят. А я все равно позвонила. Ты только не ругайся, ладно? Я тихонько. Мама в ванной кашляет, а у нее шарф тонкий, весь в катышках. Она его на работу наматывает, а он холодный. Разве шарф может быть холодным?
Лидия Павловна выключила духовку, поставила противень на деревянную доску и прислонилась ладонью к столу. В кухне пахло ванилином, горячим творогом и старым домом, где все вещи были на своих местах и потому казались спокойнее людей. На окне стояли горшки с геранью, возле плиты висело полотенце с вышитыми петухами, на табуретке лежала клубком недовязанная серая шерсть, которую она всю неделю собиралась убрать в шкаф и все не убирала.
– А мама сама тебе сказала, что шарф холодный?
– Нет. Она вообще говорит, что ей тепло. Но у нее нос красный, и она чай пьет без сахара. А еще она сегодня с работы пришла и долго сидела в коридоре, не раздевалась. Я ей сказала, что сапоги надо снять, а она сказала, что сейчас. И не сняла. Бабушка, ты только не говори папе, что я тебе звонила. Он сердится, когда я про маму рассказываю.
– Аленка, а мама температуру мерила?
– Мерила. Потом градусник положила на полку и сказала, что это ерунда. Только у нее голос как у нашего старого пылесоса.
Лидия Павловна невольно улыбнулась, но улыбка быстро погасла. Маленькая Алена умела смешить, даже когда у самой на душе было неспокойно. В свои семь лет она уже научилась говорить тише, если взрослые ссорились, и слишком рано поняла, что некоторые вопросы лучше задавать на кухне шепотом.
– Ты сейчас где?
– В комнате. Я рисую. Мне завтра надо принести рисунок про семью.
– И что рисуешь?
Девочка помолчала.
– Пока дом. А людей не знаю, как рисовать. Если маму нарисую, папа скажет, что у нас не так. Если папу нарисую, мама ничего не скажет, но глаза у нее станут мокрые. А если тебя нарисую, то учительница спросит, почему бабушка живет отдельно.
Лидия Павловна закрыла глаза. Вот так и бывает, подумала она. Взрослые делят обиды, слова, выходные, звонки, а ребенок потом сидит с цветными карандашами и не знает, кого можно поставить рядом на одном листе.
– Рисуй всех, кто тебе дорог, – сказала она наконец. – Семья не всегда в одну квартиру помещается.
– Правда?
– Правда.
– А мама тебе дорогая?
Вопрос прозвучал так просто, что спрятаться от него было невозможно. Лидия Павловна посмотрела на серую шерсть на табуретке, на кривоватый край шарфа, который она начала вязать еще зимой, когда Света была в их доме своей, а Роман еще не ходил с лицом человека, которому все должны немедленно освободить дорогу.
– Дорогая, – сказала Лидия Павловна тихо. – Конечно, дорогая.
– Тогда почему ты к нам не приходишь?
В трубке на том конце что-то стукнуло. Алена резко зашептала.
– Мама вышла. Я потом позвоню. Только ты не говори папе. И маме тоже не говори, что я сказала про шарф. Она скажет, что я выдумываю.
Связь оборвалась.
Лидия Павловна еще некоторое время стояла посреди кухни, держа в руке прихватку. Лепешки остывали, из окна тянуло вечерней сыростью, в батарее что-то щелкнуло, будто дом тоже хотел высказаться, но не решался.
Света. Вот уж имя, которое в их семье последние месяцы произносили осторожно, словно горячую кастрюлю без ручек. Света, бывшая невестка. Романова бывшая жена. Аленина мама. Женщина с тонкими руками, светлой челкой, привычкой извиняться даже тогда, когда сама ни в чем не виновата. Когда-то она приходила к Лидии Павловне по субботам, садилась за этот самый стол, чистила картошку так мелко, что Лидия Павловна ворчала, и смеялась в ответ.
– Мам Лид, вы картошку как на солдатскую роту режете.
– А ты как на кукольную кухню.
Они тогда смеялись. Роман тоже смеялся. Алена еще была маленькая, ползала под столом и тянула на себя кухонное полотенце. Все казалось обычным, а обычное, как потом выясняется, дороже любого праздника.
Потом между Романом и Светой что-то пошло наперекосяк. Не в один день, не с громом. Сначала стали чаще молчать. Потом говорить ровно и сухо. Потом Роман приходил к матери один и, глядя в тарелку, рассказывал, что Света его не понимает, что у нее характер, что она все делает наперекор. Лидия Павловна слушала сына, подливала ему суп, кивала. Сын же. Свой. Как не пожалеть?
Света почти ничего не рассказывала. Один раз пришла забрать Алену, стояла в прихожей в мокрых ботинках и сказала только одно.
– Лидия Павловна, вы меня не судите по его словам. Я тоже не железная.
Тогда Лидия Павловна ответила что-то невнятное. Про то, что взрослые сами разберутся. Про ребенка. Про терпение. А потом Света перестала приходить.
После развода Роман сказал твердо.
– Мам, не вмешивайся. Не надо этих чаев, пирогов и разговоров. Мы разошлись, значит, разошлись. Алену увидишь у меня, когда она будет приезжать. Света тебе теперь никто.
Лидия Павловна тогда обиделась на слово «никто», но промолчала. У нее вообще была такая вредная привычка. Когда надо было сказать главное, она начинала поправлять скатерть, мыть чашки или искать очки. А потом главное застревало внутри и жило там, как заноза.
Теперь эта заноза шевельнулась.
Она сняла с табуретки серый шарф. Шерсть была мягкая, не колючая, дорогая. Лидия Павловна купила ее еще тогда, когда Света как-то сказала за чаем, что не любит шарфы, потому что все они будто нарочно царапают шею.
– Значит, тебе просто нормального не попадалось, – ответила тогда Лидия Павловна.
– Может быть, – улыбнулась Света. – У меня вообще с теплыми вещами плохо. Покупаю вроде приличное, а потом или рукава короткие, или воротник душит, или цвет такой, что я похожа на тетку из бухгалтерии.
– А ты кто у нас, балерина из фарфора?
– Нет. Просто не хочу быть теткой из бухгалтерии раньше времени.
Лидия Павловна потом увидела в магазине мотки серой шерсти с легким синим отливом и сразу подумала о Свете. Не ярко, не мрачно, мягко. Начала вязать шарф, но довязать не успела. Сначала у Романа со Светой опять случился тяжелый разговор, потом сын переехал, потом в доме стало так неловко, что шарф она убрала в пакет, будто вместе с ним можно было убрать и все, что не сложилось.
Не убралось.
Лидия Павловна села у окна, включила настольную лампу и взяла спицы. Петли пошли сначала туго. Пальцы давно помнили движение, но мысли мешали. Она все слышала Аленкин голос.
«Разве шарф может быть холодным?»
Может, девочка. Еще как может. Бывает шарф теплый на ощупь, а наденешь и будто чужую обиду вокруг шеи намотал. А бывает старенький, потертый, зато от своих рук, живой и теплый.
Лидия Павловна вязала до позднего вечера. Потом встала, поставила вариться куриный бульон, достала из морозилки укроп, из шкафа банку малинового варенья, нашла в коробке с пуговицами маленькую деревянную пуговку в форме листика. Ее когда-то купила без всякой надобности, просто понравилась. Теперь пришила к концу шарфа, чтобы было за что зацепить, если ветер.
Утром позвонил Роман.
– Мам, ты чего не берешь трубку? Я тебе вчера звонил.
– Я вязала.
– Ночью?
– А ты когда маленький был, у тебя шапка к утру сама вырастала?
Он помолчал. В последнее время Роман разговаривал с матерью так, будто заранее уставал от ее ответов.
– Слушай, Алена тебе не звонила?
Лидия Павловна аккуратно переливала бульон в термос и не сразу ответила.
– Звонила.
– Я так и понял. Мам, я же просил. Не надо Свету обсуждать с ребенком.
– Мы Свету не обсуждали.
– А что тогда?
– Семью рисовали.
– По телефону?
– Представляешь, бывает.
Роман тяжело выдохнул.
– Мам, не надо туда лезть. У Светы своя жизнь, у меня своя. Ты сейчас приедешь с пирогами, начнешь жалеть, потом она опять решит, что мы все должны вокруг нее бегать.
Лидия Павловна поставила термос на стол. Руки у нее стали спокойные, даже удивительно.
– Роман, у тебя в детстве была привычка. Если машинка ломалась, ты ее под кровать засовывал и говорил, что она плохая. А потом плакал, потому что играть нечем.
– Мам, при чем тут машинка?
– При том, что люди не машинки. Их под кровать не засунешь.
– Ты опять начинаешь.
– А ты бы слушал хоть иногда.
Он замолчал. Вот теперь она услышала в трубке не раздражение, а растерянность. Роман не привык, что мать говорит с ним таким голосом. Она и сама не привыкла.
– Ты собираешься куда-то? – спросил он уже настороженно.
– По делам.
– К Свете?
– По делам, Рома.
– Мам, я тебя прошу, не надо.
– А я прошу не командовать там, где не тебе решать.
Она отключила телефон, не дожидаясь ответа, и даже сама себе удивилась. Не любила она так. Всегда считала, что трубку надо класть после вежливого «ну давай». Но вежливость иногда становится такой мягкой тряпочкой, которой удобно прикрывать чужую черствость.
На улице было скользко. Не мороз, а самая неприятная зимняя мокрота, когда снег уже не снег, дождь еще не дождь, а под ногами каша, в которой ботинки сразу становятся тяжелыми. Лидия Павловна надела старое пальто, завязала свой коричневый платок, взяла сумку с термосом, вареньем, лепешками и аккуратно сложенным шарфом. Шарф она завернула в белую наволочку. Пакет для него показался ей обидным.
Автобус подошел переполненный. Люди стояли плечом к плечу, кто-то держал букет, кто-то коробку с тортом, кто-то большой пакет с кошачьим кормом. Лидия Павловна еле протиснулась внутрь и сразу почувствовала, как сумку прижало к боку.
– Женщина, вы поосторожнее со своими баулами, – недовольно сказала девушка в длинном пуховике. – Тут и так не пройти.
– Я осторожно, дочка.
– Все вы осторожно. А потом кому-то по ногам термосом.
– Если термосом, значит, супом пахнуть будете. Не самый плохой случай.
Кто-то рядом тихо засмеялся. Девушка отвернулась к окну. Лидия Павловна ухватилась за поручень и стала смотреть на серые дома, мокрые вывески, людей на остановках. Она давно не ездила в Светин район. Раньше дорога казалась обычной. Приехала, посидела с Аленой, попила чай, поругала Свету за тонкую куртку, ушла. А теперь будто ехала через чужую границу, которую сама же и помогла построить своим молчанием.
На пересадке оказалось, что нужный трамвай не ходит. На столбе висело объявление, набухшее от влаги. Лидия Павловна прочитала его два раза и ничего не поняла, кроме того, что привычного пути нет. Рядом стоял мужчина с седой щетиной и авоськой, из которой торчал батон.
– Вам куда, мать?
– На улицу Кленовую.
– Тогда вам вон на тот автобус, до кольца, а там пешком дворами. Только не по дороге, там грязь по колено.
– Спасибо, сынок.
– Какой я вам сынок, – усмехнулся он. – Сам уже дед. Но за сынка спасибо, приятно.
Автобус до кольца был маленький, дерганый, с мокрыми сиденьями. Лидия Павловна села у двери, сумку поставила на колени и все время проверяла рукой, на месте ли шарф. На одной остановке в салон вошла женщина с двумя пакетами и мальчиком лет пяти. Мальчик капризничал, хотел сесть, но свободных мест не было. Лидия Павловна поднялась.
– Садитесь.
– Да что вы, не надо.
– Надо. У вас мальчик сейчас растает и по полу потечет.
Мальчик посмотрел на нее серьезно.
– Я не растаю. Я человек.
– Тогда тем более садись, человек.
Женщина улыбнулась, посадила ребенка и вздохнула так, что Лидия Павловна сразу поняла – не один у нее тяжелый день за плечами. Они проехали несколько остановок молча. Потом женщина вдруг сказала:
– У вас из сумки так вкусно пахнет. Домом.
– Супом.
– Значит, точно домом.
Лидия Павловна не стала объяснять, куда едет. Но эти слова почему-то поддержали ее. Супом пахнет дом. А если дом можно принести в термосе, значит, не все еще потеряно.
К Светиному дому она подошла уже уставшая. Пальто снизу было в брызгах, ноги ныли, рука от сумки затекла. Дом стоял старый, с облупленной краской на подъездной двери и серыми балконами. У входа на лавочке сидела соседская женщина в вязаной шапке и внимательно рассматривала всех, кто проходил мимо, будто была назначена главным наблюдателем двора.
– Вы к кому?
– К Светлане из двадцать четвертой.
– А вы ей кто?
Лидия Павловна уже открыла рот, чтобы сказать привычное «свекровь», но слово остановилось. Бывшая свекровь звучало как старая квитанция, которую жалко выбросить, но и предъявить уже негде.
– Бабушка ее дочки, – сказала она.
Женщина кивнула.
– А, понятно. Хорошая она. Только замотанная вся. Вчера мусор выносила в одном свитере, я ей говорю, простудишься, а она смеется. Молодые думают, если смеются, то ветер их не берет.
– Берет, – сказала Лидия Павловна. – Еще как берет.
Она поднялась на четвертый этаж пешком, потому что лифт стоял с открытыми дверями и внутри пахло мокрым картоном. На площадке перед Светиной дверью лежал коврик с выцветшими ромашками. Лидия Павловна постояла, отдышалась, поправила платок и нажала звонок.
Сначала было тихо. Потом за дверью зашуршали шаги, щелкнул замок.
Света открыла сначала только на цепочку. Лицо у нее было бледное, волосы собраны кое-как, на плечах старая кофта. На шее тот самый тонкий шарф, серый, растянутый, с катышками. Он и правда выглядел холодным.
– Лидия Павловна? – Света моргнула, будто не поверила глазам. – Что случилось?
– Ничего не случилось. Я суп принесла.
– Суп?
– Куриный. Еще лепешки. И варенье.
Света растерянно посмотрела на сумку.
– Вы зачем? Рома знает?
– Рома знает, что я умею варить суп. Остальное ему знать необязательно.
– Лидия Павловна, не надо. Правда. Я не хочу, чтобы потом были разговоры.
Она говорила тихо, но в голосе был не холод, а страх. Такой бытовой, привычный, от которого женщина заранее съеживается. Не потому, что ее обидят громко, а потому, что потом придется объяснять, оправдываться, слушать чужое «я же предупреждал».
– Свет, открой дверь, а? У меня рука отваливается.
– Простите.
Света сняла цепочку и впустила ее. В прихожей было тесно. На полу стояли Аленкины сапожки, возле стены сушился маленький зонтик, на крючке висела Светина куртка. Тонкая, короткая. Лидия Павловна увидела ее и мысленно добавила Роману еще одно замечание, которое вслух говорить пока не стала.
Из комнаты вылетела Алена. Остановилась на полпути, раскрыла глаза.
– Бабушка!
– Тише, самолет, – сказала Света, но было поздно.
Алена уже обняла Лидию Павловну за талию, прижалась щекой к пальто и зашептала:
– Ты все-таки пришла.
– А ты думала, я по телефону только храбрая?
– Я думала, папа не разрешит.
Лидия Павловна погладила ее по макушке.
– Папа у нас хороший, но не директор погодный. Холод отменять не может и тепло запрещать тоже.
Света стояла у двери и не знала, куда деть руки.
– Лидия Павловна, я правда справляюсь. Не надо было ехать через весь город. У меня просто горло немного. Я чай пью.
– Без сахара?
Света покосилась на Алену.
– Вот болтушка.
– Она не болтушка. Она наблюдательная. Разница большая.
На кухне было чисто, но как-то бедно по теплу. Не по вещам, нет. Все было на месте, чашки вымыты, крошек на столе нет, занавеска поглажена. Но в углу у окна лежало свернутое полотенце, видно, поддувало из щели. На подоконнике стояли три Аленкиных карандаша в стакане и рисунок, начатый с домика.
Лидия Павловна сняла пальто, засучила рукава и стала хозяйничать так, будто пришла не в гости, а на свою смену. Суп перелила в кастрюлю, лепешки выложила на тарелку, чайник поставила. Света сперва пыталась помогать, потом села на табуретку, потому что кашель снова перехватил ей горло.
– Вот, – сказала Лидия Павловна, наливая ей горячий чай. – Пей.
– Мне неловко.
– Неловко в автобусе с мокрым зонтом стоять. А чай пить нормально.
– Рома будет недоволен.
– Роман с детства недоволен, когда не по его. Ничего, вырос.
Света опустила глаза.
– Я не хочу вас с ним ссорить.
– А я не хочу, чтобы ты сидела в тонкой кофте и делала вид, что тебе хорошо.
– Я не делаю вид.
– Света.
Одного имени хватило. Света замолчала. Алена сидела рядом, ела лепешку маленькими аккуратными кусочками и смотрела то на маму, то на бабушку, словно боялась, что кто-нибудь сейчас скажет неправильное слово и все опять закроется.
Лидия Павловна достала из сумки белую наволочку. Развернула. Серый шарф лег на стол мягкой длинной полосой, с ровными петлями, с деревянной пуговкой на конце. В кухне будто стало тише.
– Это тебе.
Света сразу покачала головой.
– Нет, вы что, не надо.
– Надо.
– Я не могу взять.
– Можешь.
– Лидия Павловна, ну как это будет выглядеть?
– Как шарф на шее. Очень просто будет выглядеть.
– Вы же понимаете, о чем я.
– Понимаю. Ты боишься, что тебе опять скажут, будто ты пользуешься чужой добротой.
Света резко подняла глаза. В них было столько усталости, что Лидия Павловна даже пожалела о своей прямоте. Но слово уже вышло, и назад его не загонишь.
– Я не хочу быть причиной ваших ссор, – сказала Света. – Мы с Ромой и так не смогли нормально. Зачем еще вас втягивать? Вы его мать. Вам проще быть на его стороне.
– Проще, – согласилась Лидия Павловна. – Только проще не всегда правильно.
Света провела ладонью по краю шарфа. Осторожно, почти не касаясь.
– Красивый.
– Я его тебе давно начала. Потом спрятала. Думала, раз вы разошлись, значит, не нужен. А он, видишь, дождался.
Алена подалась вперед.
– Мам, надень. Он не колючий?
Света грустно улыбнулась.
– Не знаю.
– Проверим, – сказала Лидия Павловна.
Она подошла к Свете и осторожно накинула шарф ей на плечи, сняв старый. Не стала сразу завязывать. Просто положила мягкую шерсть вокруг шеи, поправила у подбородка. Света сидела неподвижно. Потом вдруг закрыла глаза. На лице у нее дрогнуло что-то детское, беззащитное, такое, что Лидия Павловна вспомнила, как Света в первый раз пришла к ним знакомиться и принесла пирог, подгоревший снизу. Она тогда так боялась, что Романова мать ее не примет, что всю дорогу держала пирог на коленях и помяла коробку.
– Теплый, – сказала Света едва слышно.
– Шарфы иногда такие бывают, – ответила Лидия Павловна.
В прихожей зазвонил телефон. Света вздрогнула. Алена тоже. Лидия Павловна поняла раньше, чем увидела имя на экране.
– Это папа? – спросила Алена.
Света взяла телефон.
– Да.
– Дай мне, – спокойно сказала Лидия Павловна.
– Не надо.
– Дай.
Света поколебалась и протянула телефон.
– Рома, – сказала Лидия Павловна, даже не дожидаясь его первой фразы. – Я у Светы. Суп привезла, шарф привезла, ребенка покормила. Если хочешь ругаться, ругайся со мной, но не по телефону и не при Алене.
В трубке повисла тишина.
– Мам, ты серьезно?
– Совершенно.
– Я же просил.
– Я слушала не тебя, а ребенка.
– Не надо делать из меня плохого человека.
– Я не делаю. Ты сам взрослый, справишься с образом.
– Мам.
В этом коротком «мам» уже не было злости. Было раздражение, конечно, но еще и усталость. Лидия Павловна знала этот тон. Роман так говорил, когда в детстве понимал, что спор проигран, но гордость еще топталась на пороге и не хотела уходить.
– Приезжай, если хочешь. Только без приказов. Здесь не казарма.
– Я сейчас буду, – сказал он и отключился.
Света побледнела.
– Зачем вы его позвали?
– Я не звала. Он сам решил. Пусть приедет. Хватит ему руководить твоей шеей на расстоянии.
Алена вдруг хихикнула. Света посмотрела на дочь, потом на Лидию Павловну, и смех тоже тронул ее лицо, слабый, осторожный, но настоящий.
– Твоей шеей, – повторила девочка. – Бабушка, ты смешная.
– Я не смешная. Я злая.
– Нет, ты когда злая, пирожки не приносишь.
– Умная стала.
– Я в школу хожу.
Пока ждали Романа, Лидия Павловна заставила Свету съесть суп. Сначала половник, потом еще половник. Алена принесла свой рисунок и стала объяснять, где будет бабушка, где мама, где папа, а где она сама. Люди на листе выходили кривые, с длинными руками и круглыми головами, зато все держались за одну большую полосатую веревку, которую Алена назвала шарфом.
– Это чтобы никто не потерялся, – пояснила она.
Света отвернулась к окну. Лидия Павловна сделала вид, что не заметила.
Рома приехал быстро. Дверной звонок прозвучал резким клекотом, который видимо должен имитировать птичью трель. Света машинально потянулась снять шарф, но Лидия Павловна придержала ее руку.
– Не надо.
– Лидия Павловна…
– Не надо, Света. Если человеку тепло, он не обязан мерзнуть ради чужого удобства.
Роман вошел в кухню в темной куртке, с мокрыми волосами, с тем самым выражением лица, от которого Лидии Павловне раньше хотелось срочно поставить на стол еду и сгладить углы. Сейчас желания не возникло.
Он посмотрел на мать, на Свету в сером шарфе, на Алену с рисунком, на кастрюлю на плите.
– Ну и что здесь происходит?
– Ужин, – сказала Лидия Павловна. – Садись, если голодный.
– Мам, я не есть приехал.
– А зря. Суп хороший.
Рома сжал губы. Света поднялась.
– Рома, я не просила. Правда. Алена позвонила, я даже не знала.
– Я понял.
– Нет, ты не понял, – вмешалась Лидия Павловна. – Ты все время думаешь, что если кто-то проявил заботу, значит, кто-то кого-то использовал. А иногда человек просто мерзнет. И другой человек приносит ему шарф. Без протокола, без разрешения, без семейного собрания.
– Мам, это не так просто.
– А кто сказал, что просто? Вы с Светой не живете вместе, это ваше взрослое дело. Но Алена не должна сидеть и считать, кого ей можно любить по расписанию, и кого можно рисовать, а кого нет. И я не должна делать вид, что Света мне чужая, если я помню, как она на этой кухне учила тебя резать салат помельче, потому что так красивее.
Роман дернулся, будто хотел возразить, но промолчал. Взгляд его упал на рисунок. Алена быстро прижала лист к груди.
– Покажешь? – спросил он.
– Ты не будешь сердиться?
– Не буду.
– Честно?
– Честно.
Алена положила рисунок на стол. Дом, солнце, четыре человека и длинный серый шарф, который соединял всех, но никого не связывал. Лидия Павловна посмотрела и вдруг подумала, что ребенок нарисовал лучше, чем они все понимали.
Роман долго смотрел на лист. Потом сел на табуретку, провел рукой по лицу.
– Я не хотел, чтобы ты путалась, – сказал он дочери. – Думал, так будет легче.
– Кому? – спросила Алена.
Вопрос был детский, но попал точно. Роман открыл рот и закрыл. Потом посмотрел на Свету.
– Наверное, мне.
Света стояла у окна, в сером шарфе, бледная, усталая, но уже не такая одинокая, как в начале вечера.
– Рома, – сказала она тихо. – Я не настраиваю ее против тебя.
– Знаю.
– И Лидию Павловну я не звала, чтобы тебя задеть.
– Знаю.
Он произнес это не сразу, через усилие. Но произнес. И от этих двух коротких слов кухня будто выдохнула. Не стало вдруг праздника, не исчезло все, что накопилось между ними. Так в жизни не бывает. Но какая-то тугая веревка, которой все были перетянуты последние месяцы, ослабла.
Лидия Павловна поставила перед сыном тарелку.
– Ешь.
– Мам.
– Ешь, говорю. Разговоры на пустой желудок всегда хуже выходят.
Роман взял ложку. Алена осторожно придвинулась к нему ближе. Света снова села, поправив шарф. Лидия Павловна налила всем чай, достала варенье. Никто не говорил громких слов. Никто не обещал начать новую жизнь с понедельника. Просто четыре человека сидели за маленьким кухонным столом, ели суп, пили чай и впервые за долгое время не делали вид, что им все равно.
Когда Лидия Павловна стала собираться домой, Света попыталась снять шарф.
– Я вам его постираю и верну.
– Попробуешь вернуть, я второй принесу. Еще длиннее.
– Но он ваш.
– Был мой. Теперь твой.
– Я не знаю, имею ли право.
Лидия Павловна взяла деревянную пуговку на конце шарфа и застегнула ее так, чтобы шарф лежал свободно, не душил, но держался крепко.
– Вот теперь имеешь. Я сама застегнула.
Света улыбнулась. Глаза у нее блестели, но она не заплакала. Только провела пальцами по мягкой шерсти.
– Спасибо.
– Не за что. Только горло береги. И если чай без сахара, не делай вид, что так вкуснее.
– Хорошо.
Алена принесла рисунок.
– Бабушка, можно я завтра в школу это понесу?
Лидия Павловна посмотрела на Рому. Тот понял.
– Можно, – сказал он. – Только подпиши, где кто, а то я у тебя похож на огурец.
– Ты не огурец. Ты просто в зеленой куртке.
– Значит, огурец в куртке.
Алена заливисто рассмеялась. Света тоже. Лидия Павловна стояла в прихожей, застегивала пальто и думала, что смех в этой квартире звучит еще непривычно, будто его только что достали с дальней полки. Но ничего, привыкнет.
Рома вызвался проводить мать до остановки. Они вышли во двор. Снег почти перестал, под фонарем кружилась мелкая влажная крупа. Лидия Павловна шла медленно, Роман нес ее пустую сумку.
– Мам, – сказал он после долгого молчания. – Я был неправ.
– Был.
– Ты могла бы мягче сказать.
– Могла бы. Но тогда ты бы не услышал.
Он усмехнулся.
– У тебя характер стал тяжелее.
– Нет. Просто я его перестала в шкаф убирать.
Они дошли до остановки. Автобуса не было. Роман смотрел куда-то на дорогу, потом сказал:
– Я не хотел делать Свету чужой. Просто так легче было злиться.
– Чужими людей часто делают не потому, что они чужие, а потому, что так проще не скучать, не жалеть и не признавать свою долю вины.
– Ты теперь мудрая стала?
– Я давно такая. Просто ты редко слушал.
Он покачал головой, но без раздражения.
– Алене можно тебе звонить?
– Рома.
– Понял. Глупый вопрос.
– Свете тоже можно.
Он помолчал.
– Можно.
Лидия Павловна кивнула. Автобус показался из-за поворота, фары размазали свет по мокрому асфальту.
– И еще, – сказала она. – Не говори при ребенке «бывшая», будто это крышка от старой кастрюли. Света тебе бывшая жена, но Алене она мама. А мне… мне она Света.
Рома опустил глаза.
– Хорошо, мам, я понял.
Дома Лидия Павловна первым делом повесила пальто сушиться, потом прошла на кухню. На столе остывали забытые с утра творожные лепешки. Серой шерсти на табуретке уже не было. Пусто стало без нее, но не грустно. Пусто бывает разное. Бывает, когда отняли. А бывает, когда отдала и правильно сделала.
Телефон звякнул. На экране появилось сообщение от Светы.
«Лидия Павловна, Алена уснула. Шарф оставила на себе. Сказала, что он сторожит горло. Спасибо вам. Не только за шарф».
Следом пришла фотография. Алена спала, подложив ладонь под щеку, а рядом на стуле лежал рисунок. На рисунке четыре человека держались за один длинный шарф. Не узлом, не крепко, не больно. Просто так, чтобы никто не стоял в стороне.
Лидия Павловна села за стол, пододвинула к себе лепешку и улыбнулась. Тихо, устало, но от души. Потом достала из корзинки остаток серой нитки, маленький клубочек, которого уже ни на что серьезное не хватило бы. Покрутила его в руках и положила в чашку возле окна. Пусть лежит. Не как память о ссоре и не как жалость к прошлому, а как маленький запас тепла на тот случай, если кто-то опять решит, что после развода люди обязаны стать чужими.
Подписывайтесь на канал, будет еще много отличных рассказов!