Помните тот липкий, холодный страх девяностых, когда ты просыпаешься ни свет ни заря, а в голове одна мысль: «Как прокормить детей?» И нет права на слабость.
Потому, что если ты упадешь, за тобой рухнут они. Это не кино. Это была наша жизнь. И у каждой из нас своя «авоська» за плечами.
Та жизнь умещалась в авоську. Самую обычную, сетчатую, которая больно резала пальцы, если набрать в неё три килограмма гречки «с запахом». Тогда все как-то сжались, скукожились, стали помещаться в меньшее. И души тоже.
Вера высокая, светлая женщина с тяжелой русой косой вдруг почувствовала, что ее собственное жилье стало чужим. Он уходил молча. Собрал «челночную сумку со своими шмотками», — и сказал лишь в дверях:
— Вера, ты баба сильная. А мне нужна слабая. Поняла?
Он хлопнул дверью их бывшей коммуналки, которую когда-то выменяли ее родители. И она осталась одна. В маленькой кухне, где на плите остывала манная каша с комочками. За спиной две пары детских глаз. Танюшке восемь, Павлику пять.
Самое страшное в девяностых – это не голод. Самое страшное это когда ты слышишь, как ребенок учится не просить. Павлик подходил к пустому холодильнику, вздыхал и говорил по-взрослому: «Ничего, мам, мы перебьемся».
Вере хотелось выть в подушку, но она брала себя в руки. Потому что, если она сломается, что тогда станет с этими двумя?
Помните, как мы жили на грани фола? Зарплату задерживали по полгода, вместо денег давали то лимонад, то фуфайки. Вера устроилась в две смены: диспетчером в таксопарк, а по вечерам подрабатывала шитьем.
Благо ее мама, баба Нюра, была из тех, кто «коня на скаку остановит». Бабушка и дедушка пенсионеры, рубли их копеечные, но они отдавали последнее. Не деньгами, временем, сердцем, здоровьем.
Дедушка Михаил вставал в пять утра, чтобы отвести Павлика в сад. Потому что Вера уже была на работе. А баба Нюра брала Танюшку за руку и вела в музыкалку через весь город в переполненном трамвае, через рынок, где торговали «джинсами-варенками».
Они не дали детям почувствовать, что жизнь кончилась. Павлик научился плавать в бассейне «Динамо» (абонемент бабушка выбила по знакомству). Танюшка выучила английский, потому что баба Нюра садилась с ней рядом, открывала учебник и учила его заново.
Вера вспоминала тот период с каким-то окаменелым спокойствием. Ее часто спрашивали: «Как ты?» Она отвечала: «Я как все. Надо». И это «надо» стало броней. Она перестала плакать.
Не потому что не хотела, а потому что, если начать, остановиться было невозможно. А надо было деток кормить, одевать И проверять допоздна уроки у дочки.
Прошло время. Не быстрое, не доброе, но честное. Танюшка закончила школу с медалью, потом юрфак. Павлик вымахал в плечах и пошел на экономиста.
Вначале они снимали квартиры, потом купили свои, помогали матери. Вера так и не вышла замуж. Привыкла. Научилась менять колеса в машине и ставить заплатки на трубах. Одиночество стало ее верным, хоть и колючим псом.
И вот 2007 год.
Год, когда рухнуло все. Или нет? Однажды в дверь позвонили. Вера открыла и не узнала. Перед ней стоял сгорбленный, желчный старик с трясущимися руками. Ее бывший муж, отец ее детей.
Тот самый, который ушел к «слабой», которая так на руках его и носила, пока… пока он не стал не нужен и ей. Как это часто бывает: пенсия, болячки, сахар, давление. Выгнали его из той квартиры. Собачку, говорят, оставили, а его нет.
— Вер, прими, — прошамкал он. — Я дурак. Это была ошибка.
Она смотрела на этого чужого человека и вдруг поняла, что внутри тишина. Ни злости, ни радости. Только усталость, накопленная за те самые «девяностые», когда она тащила авоську с рынка одной рукой, а Павлика другой.
Из жалости Вера его впустила, он присел на диван. Она даже чаю ему не налила. Позвонила дочке.
Приехала Танюшка: вся в мать: скуластая, с острым взглядом. Посмотрела на отца, которого не помнила (помнила только, как плакала в подушку в свои девять лет).
Он начал ныть про алименты, про то, что дети обязаны содержать, про суд и справедливость.
— Слушай сюда, — Таня, молодой юрист в дорогом пальто, поправила волосы. — Попробуешь подать на меня или брата на алименты — я так составлю иск, что ты останешься без съемной конуры и без штанов.
Я тебе не мать. Я тебя не знаю. И запомни: сильные бабы, которых ты бросал, выжили. А слабые, за которыми ты бегал, выгнали. Иди.
Больше его не видели. Никто не знает, жив ли он.
Вера вышла на пенсию, помогает управляться с внуками. По воскресеньям собираются на той самой кухне, где когда-то остывала каша.
Пекут шарлотку. И Павлик, который стал большим начальником, говорит:
— Мам, ты герой!
А она качает головой:
— Какой герой? Просто девяностые закончились. А я осталась.
И знаете, дорогие мои ровесницы, как это лечит? Когда тебе уже за шестьдесят, и ты понимаешь: я сильная!
А те, кто ушел в те лихие годы, они просто сами себя потеряли. И не нашли.
Дорогие мои, ровесницы!
Уверена, каждая из вас могла бы написать свою книгу о тех годах. Как вы выкручивались? Кто вам помогал: мама, соседка, случайный прохожий?
И как потом возвращались те, кто ушел? Было ли у вас прощение или, как у Веры просто пустота?
Поделитесь в комментариях. Давайте вспомним не черные дни, а наши с вами победы. Ведь именно мы, женщины, вытащили на себе и детей, и родителей, и эту развалившуюся страну.
Напишите хоть слово. Мне очень важно знать, что вы здесь, что у вас все хорошо. И помните: сильная не значит жестокая. Сильная – выжившая в девяностые.
Обнимаю вас всех. 💔
Подпишитесь, чтобы читать новые и интересные истории про жизнь обычных людей.
Чтобы Вам приходили уведомления о публикации новых материалов на канале найдите справа колокольчик. Он у Вас будет перечеркнутый. На него нужно нажать. Внизу слева увидите окно: Уведомления от Автора включены.
Эти статьи нравятся