Владимир Набоков покинул Россию в 19 лет и больше никогда не возвращался. Не потому, что не мог, — потому что не хотел так возвращаться. «Я никогда не вернусь, — объяснял он, — по той простой причине, что вся Россия, которая мне нужна, всегда со мной: литература, язык и моё собственное русское детство». Потеря родины стала для него не травмой, из которой не выходят, а способом существования: изгнание превратилось в бесконечный творческий диалог с утраченным миром. Как заметил критик Майкл Вуд, «это вопрос любви: чем больше любишь воспоминание, тем оно сильнее и страннее».
В День России эти стихи звучат особенно остро. Мы собрали самые пронзительные стихотворения Набокова о родине.
«К России» (Париж, 1939) — отчаянный крик на пороге войны
Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих.
Написано во Франции, когда Набокову уже за сорок. Позади — смерть матери (с которой он так и не успел проститься) и гибель друга Ходасевича. Впереди — война, бегство в Америку, переключение на английский. Стихотворение было опубликовано под псевдонимом «Василий Шишков» — Набоков устроил литературную мистификацию, чтобы «поймать в ловушку известного критика». Уловка удалась.
Тот, кто вольно отчизну покинул,
волен выть на вершинах о ней,
но теперь я спустился в долину,
и теперь приближаться не смей.
Навсегда я готов затаиться
и без имени жить. Я готов,
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
отказаться от всяческих снов;
обескровить себя, искалечить,
не касаться любимейших книг,
променять на любое наречье
все, что есть у меня, — мой язык.
Это исповедальная лирика, 7 строф с перекрестной рифмовкой. Лексика смешанная: и возвышенная, и просторечная. С Россией — на «ты». Разговор с родиной как с живым существом, от которого невозможно избавиться.
Но зато, о Россия, сквозь слезы,
сквозь траву двух несмежных могил,
сквозь дрожащие пятна березы,
сквозь все то, чем я смолоду жил,
дорогими слепыми глазами
не смотри на меня, пожалей,
не ищи в этой угольной яме,
не нащупывай жизни моей!
Ибо годы прошли и столетья,
и за горе, за муку, за стыд,
— поздно, поздно! — никто не ответит,
и душа никому не простит.
«Вечер страшен, гул жизни затих» — почти пророческая отсылка к послевоенному «Гамлету» Пастернака («Гул затих»). «Спустился в долину» — не только безопасное убежище, но и библейская «долина смерти». «Две несмежные могилы» — отца (убит в 1922) и матери (умерла в 1939). «Дорогие слепые глаза» — ослепла ли Россия от слёз, от покорности большевикам? Он заклинает, почти проклинает, но любит её всё равно.
«России» (Берлин, 1921) — тихая элегия без проклятий
Не предаюсь пустому гневу,
не проклинаю, не молю;
как изменившую мне деву,
отчизну прежнюю люблю.
Раннее стихотворение, написанное через два года после бегства из России. Здесь нет крика — есть усталая, прозрачная грусть. Набоков отказывается от гнева: «Не предаюсь пустому гневу, не проклинаю, не молю». Россия для него — изменившая возлюбленная, но даже после измены он не может её разлюбить.
Но как я одинок, Россия!
Как далеко ты отошла!
А были дни, ведь и другие:
ты сострадательной была.
Какою нежностью щемящей,
какою страстью молодой
звенел в светло-зеленой чаще
смех приближающийся твой!
Трёхчастная: отказ от проклятий (настоящее), воспоминания о прошлом (прошедшее), возвращение к настоящему с неожиданным выводом. Риторическое восклицание «Но как я одинок, Россия!» вынесено в отдельную строку — это центр тяжести всего стихотворения. Ассонансы на «у» передают глухую тоску.
Я целовал фиалки мая, —
глаза невинные твои, —
и лепестки, всё понимая,
чуть искрились росой любви…
И потому, моя Россия,
не смею гневаться, грустить…
Я говорю: глаза такие
у грешницы не могут быть!
Кульминация — последние две строки: «Я говорю: глаза такие / у грешницы не могут быть!». Русская культура не перестаёт быть великой, даже если политическая Россия пошла по чудовищному пути. В статье «Юбилей» (1927) Набоков писал: «Мы верны России не только так, как бываешь верен воспоминанию, не только любим ее, как любишь убежавшее детство… — нет, мы верны той России, которой могли гордиться».
«Россия» (Плыви, бессонница, плыви, воспоминанье…, 1922) — апокалипсис и дерзкая надежда
Плыви, бессонница, плыви, воспоминанье…
Я дивно одинок. Ни звука, ни луча…
Ночь за оконницей безмолвна, как изгнанье,
черна, как совесть палача.
1922 год — первые отзвуки красного террора, голод в Поволжье, казни. Набоков пишет, пожалуй, самое мрачное своё стихотворение о России. Она здесь уже не возлюбленная, а замученная жертва.
Мой рай уже давно и срублен, и распродан…
Я рос таинственно в таинственном краю,
но Бог у юного, небрежного народа
Россию выхолил мою.
Рабу стыдливую, поющую про зори
свои дрожащие, увел он в темноту
и в ужасе ее, терзаньях и позоре
познал восторга полноту.
Парадигма образов организована по возрастающей градации. Страшные метафоры нарастают: изнасилованная девушка, разбитый младенец, вдавленные в грязь лепестки, мерзостный хохот убийцы. Наивысшая точка — зловещий хохот, который перекликается с образом палача в первой строфе («ночь черна, как совесть палача»).
Он груди вырвал ей, глаза святые выжег,
и что ей пользы в том, что в тишь ее равнин
польется ныне смрад от угольных изрыжек
Европой пущенных машин?
Напрасно ткут они, напрасно жнут и веют,
развозят по Руси и сукна, и зерно:
она давно мертва, и тленом ветры веют,
и все, что пело, сожжено.
Он душу в ней убил. Хватил с размаху о пол
младенца теплого. Вдавил пятою в грязь
живые лепестки и, скорчившись, захлопал в ладоши,
мерзостно смеясь.
Бог, который «выхолил» Россию, оказывается палачом. Божество обернулось своей противоположностью — «лукавым бесом». Кульминация — образ Немезиды, богини мщения: «Христу ли, Немезиде / молиться нам теперь?». Но в финале — чудо: «Родная, мертвая, я чаю воскресенья». «Чаю» — церковнославянизм, отголосок молитвы. Поэт не верит в возрождение политической России, но верит в Россию как культурную и духовную субстанцию. Акт веры вопреки очевидности.
Он душу в ней убил — все то, что распевало,
тянулось к синеве, плясало по лесам,
все то, что при луне над водами всплывало,
все, что прочувствовал я сам.
Все это умерло. Христу ли, Немезиде
молиться нам теперь? Дождемся ли чудес?
Кто скажет наконец лукавому: изыди?
кого послушается бес?
Все это умерло, и все же вдохновенье
волнуется во мне, сгораю, но пою.
Родная, мертвая, я чаю воскресенья
и жизнь грядущую твою!
«Петербург» (1921) — город-призрак и город-воспоминание
Так вот он, прежний чародей,
глядевший вдаль холодным взором
и гордый гулом и простором
своих волшебных площадей, —
теперь же, голодом томимый,
теперь же, падший властелин,
он умер, скорбен и один…
Диптих — одно из первых стихотворений, написанных в эмиграции. Оно открывает единый тематический цикл из четырёх поэтических текстов с одинаковым заглавием. Доминантным топосом становится родной город поэта-изгнанника.
О город, Пушкиным любимый,
как эти годы далеки!
Ты пал, замученный, в пустыне…
О, город бледный, где же ныне
твои туманы, рысаки,
и сизокрылые шинели,
и разноцветные огни?
Дома скосились, почернели,
прохожих мало, и они
при встрече смотрят друг на друга
глазами, полными испуга,
в какой-то жалобной тоске…
Повсюду выросла и сгнила трава.
Средь улицы пустой зияет яма, как могила;
в могиле этой — Петербург…
Да, были дни, — но беззаконно
сменила буря тишину.
Я помню, город погребенный,
твою последнюю весну,
когда на площади дворцовой,
махая тряпкою пунцовой,
вприсядку лихо смерть пошла!
Первая часть — почти репортаж из мёртвого города: «дома скосились, почернели», «прохожих мало», «повсюду выросла и сгнила трава». Обобщенный символ — зияющая посреди улицы «яма, как могила; / в могиле этой — Петербург…» В центре — зловещий образ: смерть пляшет вприсядку, махая красной тряпкой. «Погребённый город» — это Петроград после двух лет революции и гражданской войны. Вторая часть — неожиданный контраст: «лёгкий, воздушный Петербург» — личный миф, существующий только в памяти. Набоков не выбирает между двумя образами — он их удерживает оба, как двойную экспозицию.
Мне чудится в Рождественское утро
мой легкий, мой воздушный Петербург…
Я странствую по набережной… Солнце
взошло туманной розой. Пухлым слоем
снег тянется по выпуклым перилам.
И рысаки под сетками цветными
проносятся, как сказочные птицы…
«Расстрел» (Берлин, 1927) — сон, который не отпускает
Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.
Философская лирика, четырёхстопный ямб с перекрестной рифмой, 5 строф. Композиция кольцевая, сюжетная.
Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.
Закрыв руками грудь и шею, —
вот-вот сейчас пальнет в меня! —
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.
Набокову 28 лет, уже восемь лет в эмиграции. Стихотворение написано человеком, потерявшим родину, его лирический герой неожиданно для себя допускает иную судьбу. Набокову было известно, что при похожих обстоятельствах был расстрелян поэт Н. Гумилёв. Он пытается встать на его место.
Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.
Сон повторяется каждую ночь. Повтор «ведут к оврагу» усиливает реалистичность событий. Пробуждение не приносит облегчения: циферблат часов превращается в дуло, горящий круг — в прицел. «Покров благополучного изгнанья» — горькая ирония: саркастическая формула безопасности, которая на самом деле ничего не защищает. Самое страшное — финал: он почти желает, чтобы сон стал явью — потому что там, в России, даже смерть имеет смысл. Черемуховый овраг — это родина, которую он потерял, и он готов за неё умереть.
Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг!
«Родина» (Бессмертное счастие наше…) — почти народная песня
Бессмертное счастие наше
Россией зовется в веках.
Мы края не видели краше,
а были во многих краях.
Написано в 1920-е годы, когда многие эмигранты ещё надеялись на скорое возвращение. В стихотворении исчезают мотивы мятежности и лукавства, появлявшихся в более ранней лирике о России. Родина предстаёт как место вечной связи.
Но где бы стезя ни бежала,
нам русская снилась земля.
Изгнанье, куда ни бросало,
мы русские бросили якоря.
Самое светлое стихотворение в подборке. Лаконичное, почти фольклорное, без сложных метафор. Россия здесь — не трагедия, а «бессмертное счастие». Идея «изгнания» здесь не трагична: русские эмигранты бросают свой якорь в чужбине, но Россия остаётся звездой — путеводной и недосягаемой. Одна из самых «спокойных» лирических деклараций Набокова о родине. Сравнение «как ветер, как море, как тайна» уводит образ России от конкретики в область вечного, природного, мистического.
Над нами чужбины случайной,
как ветер, как море, как тайна,
Россия — звезда!
«Панихида» (Сколько могил…) — поминальная молитва
Сколько могил, сколько могил,
ты — жестокая, Россия, родина…
Родина, мы с упованьем сирые, верные…
В несколько строк — память о целой стране. «Сколько могил» — не только о физических захоронениях, но о миллионах загубленных судеб, о культуре, которую пытались уничтожить. «Упованье» — слово церковное, почти безнадёжное: мы ничего не можем изменить, но остаёмся верны. Это не крик и не элегия, а именно панихида: тихая, строгая, без истерики.
Вместо заключения: что остаётся
Набоков никогда не вернулся. «Я никогда не вернусь, — повторял он, — по той простой причине, что вся Россия, которая мне нужна, всегда со мной». В «Других берегах» он признавался: «Настоящая история моего пребывания в английском университете есть история моих потуг удержать Россию. Кембридж и все его знаменитые особенности… не имеют сами по себе никакого значения, существуя только для того, чтобы обрамлять и подпирать мою невыносимую ностальгию».
А в одном из интервью он бросил фразу, которая могла бы стать эпиграфом ко всей этой подборке: «Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России — крышка. Там её никто не любит».
В твоих глазах, как в поле чистом,
Играет свет вечерних звёзд.
И имя нежное — шум листьев,
Мелодией в душе поёт.
Полей всех поле,
Даль без края,
Где зреет жизни урожай.
Срывая вновь цветок полыни,
Ты ветром в сердце бьёшься, раня.
О, сладость мысли, горечь слов,
Мой Сахалин, мой остров снов...
Печаль моя светла, влажна,
И Богом вспаханна земля,
В веках идёт крестьянская саха,
И я в ней конь тягливый,
Что в плахе пашет для других.
И тем одним счастливый — ведь вдали
колосья,
стерня, нива, —
Всё ты одна, одна
Она.
В тебе слились все краски лета,
Вся нежность утренней росы,
И нет прекрасней в целом свете
Любви такой к тебе одной,
Россия.
Стихи Набокова о России — это не эмигрантская тоска в чистом виде. Это философия: утрата становится формой обладания, память — искусством, а язык — единственным домом, который невозможно отнять. Набоков строит Россию в слове, делает её вечной — такой, какой она осталась в его детстве, юности, первых стихах.
«Я никогда не вернусь». И не вернулся. Но эти стихи — его Россия, живая, мёртвая и воскресающая одновременно.
С Днём России.