Задержка

— Рейс задержан на восемь часов, — девушка за стойкой сказала это так же, как говорят о погоде. — Вылет в шесть утра.

Галина Михайловна не сразу поняла. Переспросила:

— Как — на восемь?

— Технические причины. Талоны на питание выдают у третьего выхода.

— Да что мне ваши талоны! У меня внук завтра в восемь утра в школу первый раз идёт! Первый класс! Я обещала!

Девушка посмотрела сквозь неё. Улыбнулась — профессионально, без единой живой клетки внутри.

— К сожалению, ничем не могу помочь.

Галина Михайловна отошла от стойки с чемоданом на колёсах — синим, в белый горошек, купленным специально к этой поездке. Дочь в Анапе сказала: «Мама, ну ты что, со старым собралась?» Вот и взяла новый. Теперь тащила его за собой по залу ожиданий и думала: зачем.

Вдоль стены тянулся ряд кресел — жёстких, пластиковых, слипшихся по три штуки. Половина уже занята. Молодой парень с наушниками, семья с двумя детьми, которые немедленно начали носиться между рядами, пожилой мужчина с газетой на коленях — газета лежала нераскрытой.

Галина Михайловна выбрала место у окна. За стеклом — темнота, огни взлётной полосы, где-то вдали мигал хвост самолёта.

Достала телефон. Набрала дочь.

— Мам, ты уже летишь?

— Нет, Наташа. Рейс задержали. До шести утра.

Пауза.

— До шести?! Мам, ты серьёзно?

— Я тебе шутки шутить звоню в десять вечера?

— Господи... Значит, ты на первый звонок не успеешь.

— Успею. Шесть утра — это значит, в Москве буду около девяти. Школа в восемь. Опоздаю.

— Мама...

— Не надо. Слышу.

— Мам, ну ты же знала, что погода нестабильная. Я говорила — езжай поездом.

— Ты говорила. Я не послушала. Всё.

Нажала отбой. Не потому что обиделась — просто не хотелось объяснять. Что поездом двое суток. Что колено болит, в плацкарте не разогнешься. Что билет на самолёт уже лежал, а переоформлять казалось лишней суетой.

Рядом плюхнулась женщина с огромной сумкой. Лет пятидесяти пяти, крашеная — и видно, что недавно, ещё не выросло. В руках — стакан с кофе из автомата.

— Восьмичасовая задержка? — спросила женщина без предисловий.

— Восьмичасовая, — подтвердила Галина Михайловна.

— Я уже третий раз так сижу. Первый — в Домодедово, второй — в Шереметьево. Теперь вот тут. — Женщина отпила кофе, скривилась. — Гадость. Но деваться некуда.

— Вы часто летаете?

— Дочь в Сочи. Я в Самаре. Два раза в год минимум. — Протянула руку: — Тамара.

— Галина.

— Куда летите, Галина?

— В Москву. Внук — первый раз в школу завтра.

Тамара поставила стакан на колено.

— И не успеете?

— Не успею.

— Вот это да. — Она не стала говорить «ничего страшного» или «другой раз сходите». Просто покачала головой: — Обидно.

Галина Михайловна оценила это. Люди почему-то всегда норовят утешить, когда лучше бы помолчали.

Из динамика что-то захрипело — объявление, которое невозможно разобрать. Дети у соседней семьи немедленно завопили «чего сказали, чего сказали», отец зашипел на них, мать уткнулась в телефон.

— Вы хотите кофе? — спросила Тамара. — Там автомат. Я покажу, какую кнопку жать, чтобы не такая бурда вышла.

— Какую?

— Капучино, без сахара, потом сразу кнопку «ещё вода». Разбавляется и уже почти терпимо.

Галина Михайловна посмотрела на неё.

— Вы это опытным путём выяснили?

— Третья задержка, — напомнила Тамара. — У меня, можно сказать, диссертация по аэропортовым автоматам.

Галина Михайловна неожиданно для себя засмеялась.

— Пойдёмте, — сказала она, поднимаясь. — Покажете.

Синий чемодан в горошек покатился следом — по серому полу, мимо закрытых магазинов, мимо мужчины с нераскрытой газетой, который так и сидел, глядя куда-то в стену.

У автомата выстроилась небольшая очередь — двое мужчин в одинаковых командировочных пиджаках и девушка с рюкзаком, которая платила телефоном и никак не могла попасть в нужное место.

— Вот так держите, — тихо подсказала ей Тамара. — Чуть левее.

Девушка кивнула, не обернувшись.

— Все молодые такие, — сказала Тамара негромко, уже Галине Михайловне. — Телефоном платят, а куда прикладывать — не знают.

— Моя дочь тоже. Я однажды спросила — как карту завести в телефон. Она посмотрела на меня, как на ископаемое.

— О, это я знаю. Моя говорит: «Мама, ну это же элементарно». Элементарно! Мне пятьдесят восемь лет, я тридцать из них на заводе, я знаю, что элементарно, а что нет.

Очередь двинулась. Тамара ткнула нужные кнопки уверенно, как человек, который делал это не раз.

— Вот. Теперь сразу вот эту.

Из автомата выползли два стакана — почти одновременно.

— Ловко, — сказала Галина Михайловна.

— Жизнь научила.

Они вернулись на места. Рядом с ними теперь сидел тот самый мужчина с газетой — он пересел, пока их не было. Галина Михайловна заметила: газета всё так же нераскрытая. Мужчина смотрел на табло.

— Тоже задержка? — спросила Тамара у него.

Он повернулся. Лет шестидесяти, аккуратный — не по-командировочному, а по-домашнему как-то. Свитер. Очки в тонкой оправе.

— Четыре часа уже сижу, — сказал он. — Сначала на два часа перенесли. Потом ещё на шесть.

— Куда летите? — спросила Галина Михайловна. Она и сама не заметила, как спросила — само вышло.

— В Екатеринбург. — Помолчал. — Жена там. В больнице.

Тамара и Галина Михайловна переглянулись.

— Серьёзно? — спросила Тамара осторожно.

— Операция была три дня назад. Плановая, говорят. Но я всё равно... — Он не договорил. Сложил газету, которую так и не открыл, убрал в сумку. — Виктор.

— Тамара.

— Галина.

— Вы звонили ей? — спросила Галина Михайловна.

— Звонил. Говорит — всё хорошо, не лети, зачем. — Он чуть усмехнулся. — Тридцать семь лет вместе. Я уже знаю, что значит «всё хорошо, не лети».

— Значит — лети, — сказала Тамара.

— Вот именно.

За окном прошёл по полю оранжевый автомобиль с мигалкой — медленно, деловито. Дети соседней семьи наконец угомонились: один спал на двух сиденьях, второй ел что-то из пакета. Мать гладила спящего по голове, отец смотрел в телефон.

Галина Михайловна отпила кофе. Тамара оказалась права — с лишней водой вполне терпимо.

— А вы давно из Анапы? — спросила она у Тамары.

— Две недели. Дочь рожать собирается, вот приехала помочь. — Тамара усмехнулась: — Только дочь решила, что сама всё знает лучше. Мы с ней за эти две недели поругались раз пять и помирились раз семь.

— Это нормально, — сказал Виктор неожиданно. — Это значит — живые.

Тамара посмотрела на него с некоторым удивлением.

— Наверное, — согласилась она.

Около полуночи в зале стало тише — не пусто, но как-то осевшее. Люди перестали ходить туда-сюда, расползлись по креслам, кто-то накрылся курткой. Магазины давно закрылись, остался только один киоск с водой и шоколадками.

Виктор сходил, принёс три батончика.

— Не спрашивал, какой. Взял одинаковые.

— Вы угощаете незнакомых людей шоколадом в ночном аэропорту, — сказала Тамара. — Это или очень мило, или очень подозрительно.

— Третий вариант, — сказал он. — Просто есть хочется.

Галина Михайловна развернула обёртку. Молочный, с орехами. Она такой не покупала уже лет сто — всё казалось, калории, давление, врач говорил. Откусила — и вдруг вспомнила, как в советское время такие батончики выдавали на заводе к праздникам. Один на человека. Она прятала в стол, несла домой дочке.

— О чём задумались? — спросила Тамара.

— Да так. Про старое.

— Это аэропорты так делают, — сказал Виктор. — Задержка — и начинаешь вспоминать всякое. Я вот четыре часа тут сижу и думал про отца. Он умер двенадцать лет назад, а я сегодня вдруг вспомнил, как мы с ним рыбачили. Ни с того ни с сего.

— Аэропорт — это такое место между, — сказала Галина Михайловна. — Ни там ни здесь. Вот и лезет всякое.

Тамара хмыкнула:

— Философски. Мне вот лезет другое. Я дочке сказала сегодня, что она неправильно дышит на курсах. Она на меня накричала. Я ушла в магазин, потом в аэропорт. Нормально, да? Мать улетает, а дочь на сносях.

— Вы поругались перед отъездом? — спросила Галина Михайловна.

— Не то чтобы поругались. Она сказала: «Мама, я взрослая». Я сказала: «Я вижу». — Тамара помолчала. — Это я так говорю, когда мне нечего ответить, а обидеть хочется.

— Умение, — сказал Виктор без осуждения.

— Ага. Отточенное. Тридцать лет практики.

Со стороны входа вдруг поднялся шум. Галина Михайловна обернулась — у стойки информации стоял мужчина, громко что-то доказывал сотруднице. Слов не разобрать, но тон ясный: требует, настаивает. Сотрудница отвечала тихо и ровно — этому, видно, учат специально.

— Вот это зря, — сказал Виктор. — Она всё равно ничего не изменит.

— Люди кричат не потому что надеются, — сказала Галина Михайловна. — Кричат, потому что надо куда-то деть.

Мужчина у стойки наконец замолчал. Постоял. Ушёл в сторону туалета.

Тамара вдруг достала телефон.

— Напишу дочке, — сказала она как бы между прочим.

— Напишите, — сказал Виктор.

— Ещё скажите, что не надо гордость.

— Не скажу. Вы сами знаете.

Тамара набирала что-то медленно, стирала, набирала снова. Галина Михайловна смотрела в окно. Виктор жевал батончик.

Через минуту телефон Тамары завибрировал.

Она посмотрела на экран. Ничего не сказала — только убрала телефон в сумку. Но как-то иначе стала сидеть. Чуть ровнее.

— Ответила? — спросила Галина Михайловна.

— Ответила.

— Хорошо?

— Написала: «Мам, ты во сколько прилетаешь? Я встречу».

Виктор отвернулся к окну — деликатно.

Галина Михайловна посмотрела на табло. Четыре часа ещё. Четыре часа этих кресел, этого кофе из автомата, этого серого света под потолком.

Она достала телефон и написала внуку — Мише, семи лет, который завтра идёт в первый класс и который, скорее всего, уже спит.

«Мишенька, бабушка едет. Опоздаю немного. Но приеду. Расскажешь мне всё».

Отправила. Положила телефон на колено.

— Внуку? — спросила Тамара.

— Внуку.

— Прочитает утром — и сразу хорошо будет.

— Или расстроится, что я не успею.

— Или расстроится, — согласилась Тамара. — Но всё равно хорошо. Потому что написали.

В половине третьего Виктору позвонили.

Галина Михайловна не специально слушала — просто рядом сидела, а зал в этот час был тихий, почти мёртвый. Дети у соседней семьи оба спали. Мужчина, который кричал у стойки, теперь лежал через три ряда, накрыв лицо пиджаком.

— Алло, — сказал Виктор. — Да, я здесь. Жду...

Пауза. Длинная.

— Как — поднялась температура? — Голос у него не изменился, но рука с телефоном опустилась чуть ниже. — С вечера? Почему мне не сказали раньше...

Тамара перестала листать телефон. Галина Михайловна смотрела прямо перед собой.

— Я понял. Я... да. Буду.

Он убрал телефон. Посидел. Снял очки, протёр стёкла — хотя они были чистые.

— Виктор, — сказала Галина Михайловна тихо.

— Температура у неё, — сказал он. — Врач говорит — послеоперационное, не критично. Но...

— Но вы хотите быть там.

— Я должен был вылететь три дня назад. Она сказала — не надо, подожди, я сама. — Он надел очки. — Мы всегда так. Она говорит не надо, я жду. Потом оказывается — надо было сразу.

Тамара убрала телефон в сумку.

— Вы можете поехать на такси, — сказала она. — До Екатеринбурга не доедете, но в кассу можно — другой рейс поискать. У других авиакомпаний.

— Смотрел. Ближайший — в пять утра. Другой терминал.

— Так езжайте в другой терминал.

— Там тоже задержка. На час.

Галина Михайловна смотрела на него. Думала о том, что тридцать семь лет — это очень много. Это больше, чем она прожила до своего замужества. Это дольше, чем её собственный брак — который закончился в семьдесят девятом, тихо и без скандала, просто разошлись однажды и не сошлись обратно.

— Позвоните ей, — сказала она.

— Она скажет — всё хорошо, не беспокойся.

— Пусть говорит. Вы всё равно позвоните.

Виктор посмотрел на неё. Помолчал секунду.

Набрал номер.

— Лена. Это я. — Пауза. — Да, знаю, что поздно. Знаю, что ты спишь. — Пауза длиннее. — Мне сказали про температуру. Не надо говорить, что ничего. Я слышу.

Тамара взяла свой стакан — давно пустой — и стала смотреть в него, как будто там что-то было.

— Лена. Послушай. Я вылетаю в шесть. Буду к обеду. Ты... — Голос у него дрогнул — самую малость, почти незаметно. — Ты просто жди, хорошо? Просто жди.

Он убрал телефон. Долго молчал.

— Она заплакала, — сказал он наконец. — Первый раз за три дня, наверное. Она не плачет при мне никогда — говорит, что я тогда начинаю суетиться и всем мешаю.

— Значит, ей нужно было поплакать, — сказала Галина Михайловна.

— Значит, мне нужно было позвонить.

Тамара поставила пустой стакан на пол.

— Знаете что, — сказала она вдруг. — Я своего мужа бросила двадцать лет назад. Сама ушла. Он был не плохой человек — просто мы стали чужие. Дочка маленькая была. — Она помолчала. — Я иногда думаю — если бы мы вот так сидели когда-нибудь. Не дома, где всё привычное и раздражает. А вот так — нигде. В аэропорту каком-нибудь. Может, по-другому бы вышло.

Никто не ответил. Не потому что нечего — просто не нужно было.

За окном на полосе зажглись огни — яркие, направленные. Где-то шёл на посадку самолёт, хотя рейсов в такое время почти нет. Технический, наверное.

Галина Михайловна думала о Мише. О том, как он войдёт утром в класс — маленький, со слишком большим портфелем, которые сейчас почему-то все такие огромные. Как будет искать глазами в толпе у школы — её не найдёт.

Она достала телефон. Написала дочери: «Наташа, встреть его сама. Стань там, где он сразу увидит. И сфотографируй — мне пришли».

Ответ пришёл быстро, несмотря на ночь: «Мам, я и так встречу. Ты что, думала — нет?»

Галина Михайловна смотрела на эти слова дольше, чем нужно.

— Что-то не так? — спросила Тамара.

— Всё так. — Она убрала телефон. — Просто думала про дочь плохо. А она — нормальная.

— Мы все про них думаем плохо, — сказала Тамара. — А они — нормальные. Это обидно как-то даже.

Виктор неожиданно засмеялся. Тихо, устало — но по-настоящему.

— Вы знаете, — сказал он, — я четыре часа сидел тут один и думал, что это худшая ночь за долгое время. А сейчас не думаю.

— Это потому что батончики, — сказала Тамара.

— Это потому что батончики, — согласился он.

Галина Михайловна поправила синий чемодан в горошек — он слегка накренился. Хорошо стоит, устойчивый. Дочь в Анапе выбирала долго, говорила — «мама, ну смотри, какой симпатичный». Симпатичный. Вот и везёт его теперь через всю ночь.

— До шести ещё три часа, — сказала она.

— Три часа, — повторила Тамара. — Я знаю один способ их убить.

— Какой?

— Рассказывать истории. У меня их много. Некоторые — смешные.

— Некоторые — нет, — уточнил Виктор.

— Большинство — нет, — честно согласилась Тамара. — Но вам всё равно деваться некуда.

В половине шестого объявили посадку.

Не для всех сразу — сначала Екатеринбург. Виктор встал, подхватил сумку. Потоптался немного.

— Ну, — сказал он.

— Ну, — сказала Тамара.

Галина Михайловна встала тоже — сама не поняла зачем. Просто казалось неправильным — сидеть, когда человек уходит.

— Вы напишите, — сказала она. — Как долетите. Как Лена.

Виктор посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Мы не обменялись номерами.

— Так обменяйтесь.

Тамара уже держала телефон. Виктор продиктовал — она набила, отправила ему свой. Галина Михайловна сделала то же самое, хотя обычно не давала номер незнакомым. Но три часа историй — это уже не совсем незнакомые.

— Летите, — сказала Тамара. — И не суетитесь там в больнице. Лена сказала — мешаете.

— Буду мешать, — сказал Виктор. — Это моё право.

Он пошёл к выходу. У самых дверей обернулся — коротко, без лишнего — и они кивнули друг другу. Потом он скрылся за поворотом.

Тамара опустилась обратно в кресло.

— Хороший мужик, — сказала она.

— Хороший.

— Таких мало.

— Лена знает, — сказала Галина Михайловна.

Тамара хмыкнула. Помолчали. За окном светало — не по-настоящему ещё, а так, намёком. Небо из чёрного стало тёмно-синим, потом где-то у горизонта — серым.

Галина Михайловна смотрела на это и думала, что не видела рассвет уже очень давно. Всё как-то некогда, всё шторы задёрнуты, всё будильник и кухня и чайник. А тут — вот он. Сам пришёл.

Объявили Самару.

Тамара встала. Одёрнула куртку, подхватила сумку — тяжёлую, набитую явно под завязку.

— Что там у вас? — спросила Галина Михайловна. — Килограмм двадцать, не меньше.

— Восемнадцать, — вздохнула Тамара. — Варенье. Дочь любит, а я каждый раз говорю себе — не повезу, тяжело. И каждый раз везу.

— Потому что любит.

— Потому что любит, — согласилась Тамара. — Вот и таскаю.

Она поправила лямку. Поставила сумку на колёса. Обернулась к Галине Михайловне — и несколько секунд просто смотрела, как смотрят на человека, которого хотят запомнить.

— Миша ваш, — сказала она. — Он потом запомнит. Не первый звонок запомнит, а то, что бабушка написала ночью из аэропорта. Вот это запомнит.

Галина Михайловна ничего не ответила. Только кивнула.

Тамара ушла — быстро, не оглядываясь, с восемнадцатью килограммами варенья и чем-то ещё, что не влезает ни в какой багаж.

Зал почти опустел. Галина Михайловна сидела одна у окна. Синий чемодан в горошек стоял рядом — смирно, терпеливо.

Объявили Москву.

Она встала. Взяла чемодан за ручку. И пока шла к выходу — мимо пустых кресел, мимо автомата с кофе, мимо закрытого киоска — телефон в кармане завибрировал.

Сообщение от Миши. Вернее, с телефона Наташи, но почерк явно не её:

«Баб, я проснулся. Ты едешь?»

Галина Михайловна остановилась прямо посреди зала.

Написала одно слово:

«Еду».

И пошла на посадку.