Гранитный – база торпедных катеров Северного флота. Была построена в период Великой Отечественной войны и передана флоту в мае 1944 года. Посёлок для семей офицеров, затерянный среди высоких скал, состоял из десятка щитовых финских домиков. Обширная бухта в глубине губы Долгая Западная, предназначенная для сотни боевых катеров, была надёжно защищена с моря от штормового северного ветра массивным островом Кильдин. Плавпричалы, у которых базировались две бригады деревянных торпедных катеров 183 проекта, равномерно распределены по периметру южной стороны бухты. Бригады входили в состав 51 дивизии, которой командовал контр-адмирал Марковский.
Весело встретим новый год!
В 1956-ом году, перед Новым 1957-ым годом, женский коллектив поселка Гранитный попросил командира дивизии выделить торпедный катер для закупки выпивки и закуски в Мурманске. Катер был выделен в распоряжение женщин утром 31 декабря. Он благополучно доставил их в Мурманск, и ждал пока дамы наполнят припасами сумки и авоськи. Получилось так, что до Нового года оставалось около 4-х часов, когда последняя из дам оказалась на борту катера.
Командир катера объяснил дамам, что при той погоде, которая была на этот момент, они придут домой после Нового года, поскольку для их безопасности он не сможет идти полными ходами, особенно на участке от Кольского залива до Долгой Западной. Общее собрание дам вынесло постановление терпеть и не жаловаться, но к Новому году попасть домой. Командир катера выжал из машин все, что они могли дать, и за полтора часа до боя курантов ошвартовался у контрольного причала Гранитного. На участке от Кольского залива до Долгой пришлось попрыгать на крупной зыби на полном ходу. Результатом этой спешки было почти полное уничтожение закупленного спиртного. На следующий день команда катера кружками и ветошью чистила трюмы в кубриках. Многие из дам ходили с синяками от ушибов, а жена одного из командиров дивизионов при этих скачках сломала ногу, и потом долго лечилась.
Вот так надо служить.
Еще до моего прихода в дивизию торпедных катеров было там такое происшествие. Зимой, во время очередных учений, плавбаза стояла в точке маневренного базирования в губе Ура. Катера были рассредоточены в различных точках губы. Один из командиров катеров, Дима Журавлев, стоял на бочке в северной части губы. Полярная ночь, легкий морозец, хорошая видимость и небольшое парение моря. Получил Дима приказание от оперативного дежурного подойти к борту плавбазы. Ошвартовался у борта плавбазы и отправился к ОД за получением задания. А задание у него было – отвезти на точку генерала от ПВО. В том месте, где стояла плавбаза на якоре, расположены три береговых огня - белый, зеленый и красный. Если пойдешь между белым и зеленым - это на выход в сторону моря, если между белым и красным - это в глубь губы на камни. Дима, когда швартовался, прикинул, как он будет отходить от плавбазы. Пока он был у ОД, прилив сменился отливом, и плавбазу развернуло на 180 градусов. Дима прыгнул на катер, встретил генерала, дал команду запустить дизеля, свистком подал сигнал отдать швартовы и отошел от борта плавбазы. До момента включения его РЛС должна была работать на прогрев 15 минут. Машины были горячими, и ход можно было развивать без ограничений. Дима дал команду развить 1600 оборотов или ход в 30 узлов и пошел между двумя огоньками, только между белым и красным. На картушку компаса он даже не взглянул, а картинки с РЛС еще не было. На Севере очень трудно найти песок, но Дима его нашел. Ходом в 30 узлов он влетел в устье небольшой речки Урица. Все, что выступало за поверхность днища - трубка лага, четыре вала с гребными винтами и кронштейнами, четыре руля с баллерами, конечно, были ликвидированы. В дальнейшем катер был списан на «дрова». Комедийный момент в эту аварию внес генерал. Он не успел спуститься в каюту и стоял на палубе за рубкой. В момент посадки катера на мель генерала бросило на палубу, и поднявшись, он сказал: «Ну и тормоза на флоте».
Был разбор, Диму долго жевали, но оставили служить с клеймом: «к управлению кораблями не допускать». Назначили Диму офицером РСЧ в отдел кадров (рядовой состав части). В его обязанности входило пополнение экипажей после очередного увольнения отслуживших матросов, а также комплектование экипажей на новостроящиеся корабли. При мне он получил звание капитан-лейтенанта и должность офицера по кадрам в дивизии. Когда отвечаешь только за свой письменный стол и авторучку, у начальства к тебе могут быть претензии в случае неумеренного употребления или при деградации личности. Дима знал с кем и сколько можно выпить, в историю не попадал и, видимо, по этим причинам продвигался на береговой службе хорошо.
В 1968 году, отслужив 11 лет на Севере, будучи в чине капитан-лейтенанта, я был вызван в отдел кадров флота для получения предписания о назначении на Балтийский флот. Дежурный по отделу пригласил меня зайти к начальнику отдела кадров. Я зашел в кабинет и вижу Диму в чине капитана 1 ранга, толстенького, кругленького, с двойным подбородком.
Галоши.
Дима Чеботенко (командир катера) заступил в 19 00 в дежурство по бригаде, о чем, как положено, доложил начальнику штаба бригады. Минут через 10 НШ ушел домой. Дима его проводил, и тут же поставил галоши около двери кабинета НШ. В те времена почти все офицеры надевали на ботинки галоши. Удобно, ботинки не пачкаются и не промокают. НШ имел привычку работать у себя в кабинете до 21-22 часов, и если по ходу его работы возникала необходимость в помощи кого-либо из флагманских специалистов, а специалиста не было на месте, приходил в состояние сильного раздражения.
На следующий день «флажки» выслушивали длинные и нудные нотации на тему, как надо служить и как не надо. По этой причине они взяли себе за правило уходить домой после НШ. О том, что НШ ушел домой, они узнавали по отсутствию около его кабинета галош. Так было и на этот раз. Играли в шахматы, нарды, ругали НШ и периодически выглядывали в коридор.
Дима раскрутил службу, заставил дежурных по дивизионам себя почитать и бояться и, убедившись в налаженности службы, решил проведать «флажков». Поднялся на третий этаж казармы и зашел в гости к флагманским специалистам. Сначала слушал их байки, потом сам рассказал что-то веселое, а потом ненароком спросил: «А чего вы по домам не идете?» Кто-то из флагманских начал ему рассказывать, какая бяка НШ, что сам сидит и им никак нельзя из-за этого уйти.
Дима: «Но ведь НШ я проводил в 19.10».
Флагманский: «Ну да, галоши-то стоят у кабинета».
Дима: «Это мои галоши».
Немая сцена, как в «Ревизоре», а затем - включайте свое воображение.
Делай, как вчера!
Арутюн Авовадзович Саноян, или в шутку - Авто Автозаводович, а для повседневного обращения – Сано (командир торпедного катера), только что возвратился из отпуска. Глубинка Армении под Ленинаканом, масса родни, вино, невеста, и все это в разгар лета.
Еще заходя по трапу на борт плавбазы, Сано отметил знакомую суету, которая предшествует выходу катеров в море. На шкафуте плавбазы он столкнулся с командиром дивизиона, лицо которого выразило неподдельную радость при виде Санояна. Дело было в том, что в море нужно было отправить четыре катера, а только на 3-х были командиры. Летние отпуска и дежурства убавили количество годных для плавания командиров. Через 10 минут радость комдива материализовалась на мостике чужого катера в виде одетого в походное обмундирование Сано.
Работа в море была знакомая. Между островом Кильдин и мысом Териберский по полигону бегал эскадренный миноносец, изображая конвой, а через низкую плотную облачность на него падали с высотных бомбардировщиков торпеды. 4 торпедных катера и 2 торпедолова обязаны были эти свалившиеся с неба торпеды выловить из воды. Торпедоловы брали их на свою палубу, а в задачу ТКА входило поймать торпеду после ее продувки и всплытия, и не дать ей потеряться или утонуть.
Работа закончилась, попутно удалось выловить одну парашютную систему торпеды из шести парашютов и массы капроновых строп. Ей было положено утонуть, но она не очень спешила и была выхвачена из воды боцманом катера. Это был трофей, на который авиаторы претендовать не могли. Погода хорошая, работа выполнена, побежали в базу, настроение прекрасное.
Здесь надо отметить некоторые особенности торпедных катеров того времени. У них было 4 машины по 1200 л.с., 4 винта, 4 маленьких руля в потоке от винта, и минимальный ход на 800 оборотах в 12 узлов. Инструкция не разрешала длительный ход на двух машинах, при этом скорость была примерно 8-9 узлов. Такие скорости - мечта для многих рыбаков и купцов.
Швартоваться нужно было во вторую группу у левого борта плавбазы. Сано описал в бухте дугу, прицелился на место швартовки, и, мурлыкая привязавшийся мотив, пошел к месту швартовки. (На ТКА рулем управляет командир, а машинами - старшина команды мотористов, который находится на мостике правее командира). Пора было сбавлять ход, и он дал команду: «две машины стоп». Ничто не изменилось, и катер ходом 12 узлов шел на группу стоящих впереди катеров.
Сано дал команду: «четыре машины стоп». Все осталось без изменений, только старшина команды мотористов смотрит на Сано собачьими глазами и говорит: «Товарищ командир, я не понимаю!» До Сано дошло, что он отдавал команды на армянском языке, и русский уже вспомнить нет времени, и тогда он закричал так, что несмотря на шум от дизелей, его услышали даже на борту плавбазы: «Делай как вчера!!!».
Старшина команды понял, в чем дело, и буквально бросил все четыре машины на задний ход. Дело кончилось погнутыми леерными стойками, помятой дымовой аппаратурой, разбитым привальным брусом и…большим всеобщим хохотом.
Дрова.
Поселок Гранитный в губе Долгая Западная почти целиком отапливалась в конце 50-х годов дровами. В сентябре или октябре в губу приходил лихтер с 3000-4000 кубометров дров, и вся боевая и политическая подготовка в дивизии торпедных катеров прекращалась до тех пор, пока последнее бревно вытаскивалось на берег. В небольшой заливчик у дровяного склада с лихтера сваливался весь груз, а затем тракторами и матросами все бревна вытаскивались на берег. От остальной акватории заливчик отгораживался бонами.
Работали в течение 3-4 суток все дивизионы в полном составе по 4 часа за исключением дежурной службы. На второй день этого аврала подошла очередь нашего дивизиона. Как и положено, мы строем прибыли на место и честно отработали свои 4 часа.
На дороге, ведущей к дровяному складу, показался строй дивизиона, идущего нам на смену, и тут Дима Чеботенко, один из командиров катеров, решил разыграть командира дивизиона. Надо сказать, что наш комдив капитан 3 ранга Мельников, отличался мгновенной реакцией, и пытался в нас развить эти качества. Дима подошел к Мельникову и с беспокойством в голосе за порученное дело негромко сказал: «Товарищ комдив, надо бы поторопиться, а то не успеем».
Дима правильно рассчитал, комдив тут же крикнул: «Моряки! Быстрей! Быстрей! А то не успеем!» Все побросали работу и уставились на Мельникова в ожидании объяснений: - « Что не успеем?». А комдив повернулся к Димке и расхохотался: «Ну и классно ты меня купил!»
Операция «Грязная рука»
Катер заступал в боевое дежурство. Часа три я провел в цехе торпедного комплекса, контролируя процесс приготовления боевых торпед. Когда дело было сделано, и каждый клапан и лимб ощупан своими руками, я отмыл руки от масла и керосина, взял контрольно-опросные листы и вместе с торпедным расчетом произвел финишную проверку. Все было по технологии, и торпеды загрузили в торпедные аппараты. Пошел к флагманскому минеру, ему полагалось сдавать контрольно-опросные листы и докладывать о приеме на борт боевых торпед. Докладываю, и передаю бумаги и вдруг совершенно не понятная для меня реакция: «торпеды сдать на комплекс и принять заново», и никаких объяснений.
Пошел я в полном расстройстве и захожу в рабочую комнату, где сидят несколько командиров ТКА. Пожаловался им на больную голову флагманского минера, а ребята просят меня показать контрольно-опросные листы. Глянули и говорят: «Все ясно, на бумаге должны быть следы масла и керосина, а ты проявил излишнюю аккуратность».
Пошел я в торпедный комплекс, положил руки на бочку с керосином, затем на торпеду, оставил на бумаге следы своих грязных рук и через час пошел на доклад к минеру. На этот раз доклад был принят благосклонно, и мои контрольно-опросные листы заняли свое место в папке с такими же листами.
Прибрались
Три лейтенанта жили в кубрике сигнальщиков плавбазы «Пинега». Кубрик располагался в носовой надстройке, примерно, над каютой командира плавбазы. В назначенный ей срок плавбаза должна проходить СБР (станция безобмоточного размагничивания). На время отсутствия плавбазы личному составу было приказано переселиться на катера.
Перед переселением лейтенанты решили осмотреть кубрик и к своему удивлению обнаружили в рундуках множество бутылок не из-под лимонада. Бутылки скопились за несколько лет, и не от одного поколения жильцов. Было решено избавиться от этого компромата ночью. Так и сделали: около часа ночи по конвейеру пустили бутылки за борт. Сделали дело и спокойно улеглись спать.
Было лето и полный штиль в бухте. Утром после побудки дежурный по дивизиону увидел следующую картину. Командир плавбазы имел привычку делать зарядку на палубе около своей каюты. Вышел он на привычное место, сделал взмах руками и застыл в позе пловца на тумбочке перед стартом. Вероятно, у него возникло предположение, что на корабле была ночью грандиозная пьянка. Затем круто развернулся и ринулся в свою каюту. Через минуту по судовой трансляции прошла команда: «рейдовый катер к спуску, команде в катер».
Минут через десять у левого борта «Пинеги» бегал «Пинежонок» и крючковой отпорным крюком бил и топил бутылки. Операцию по уничтожению бутылочного поля успели закончить до прихода адмирала на подъем флага.
Спиртовые страдания.
В свое время на вооружении авиации была торпеда РАТ. Двигалась под водой она с фантастической скоростью, поскольку толкал её реактивный двигатель. Для такой мощной машины нужны были особые приборы управления, и конструкторская мысль нашла выход в применении спирта для уменьшения потерь на трение в приборах управления. Сбрасывалась она с высоты, где водка замерзает, и потому практическое зарядное отделение (ПЗУ), заливалось 96 градусным этиловым спиртом, а это объем около 200 литров.
От авиации поступала заявка на обеспечение торпедных стрельб этими торпедами. Для обеспечения были выделены несколько торпедных катеров и торпедолов. На торпедолове решил пойти в полигон минер этого дивизиона. А известен он был некоторым пристрастием. В надежде подоить остатки спирта из выловленных торпед, он взял ключи от всех горловин торпед, которые были на вооружении наших катеров, и пару канистр для спирта.
Эта торпеда была нам знакома только по плакатам и описаниям. Можете представить его разочарование, когда ни одна горловин этой торпеды не могла быть вскрыта нашими стандартными ключами.
Еще большую травму нанесли ему авиационные техники, когда в Североморске стали на причале вскрывать горловины и выливать остатки спирта на доски причала.
Страдание в дамском обществе.
По какой то надобности я был в Североморске. Сообщение с Гранитным было только оказиями, и, придя на контрольный причал в Североморске, я узнал, что часа через два должен отойти торпедолов. Нашел я его. Это был трофейный немецкий катер, узкий, длинный, как кинжал, с деревянным корпусом. В носовом кубрике стол, вдоль которого по бортам банки на 15-20 человек, и самое комфортное место - в носовой оконечности кубрика. Там можно было разместиться почти лежа. Я и выбрал это самое привлекательное место, выбрал и задремал.
Проснулся от женских голосов и вибрации от дизеля. На этом торпедолове жены офицеров возвращались после рейда по мурманскому базару и магазинам. Пока шли по Кольскому заливу - все было прекрасно и достойно. Но вот вышли из залива, а от норд-оста крупная зыбь, и катер начинает болтать комбинированной килевой и бортовой довольно стремительной качкой.
Что тут началось в кубрике! Стоны, причитания, дамы одна на другую нагоняют тоску и дружно блюют, а мне из моего комфортного места можно выбраться только по телам. Пришлось терпеть до входа в Долгую Западную, где качка стала слабеть.
Суконные рукава.
У Димы Чеботенко (командир катера) завелась в Мурманске зазноба. Очень нужно было отпроситься на пару дней. На прошлой неделе Дима уже был на Большой земле, тогда поводом для поездки была примерка кителя в военном ателье. Когда Дима обратился к комдиву с просьбой разрешить поездку, Мельников сказал: «Чеботенко, ты ведь на прошлой неделе ездил». На что Дима импровизировал»: «Понимаете, в ателье к моему габардиновому кителю пришили суконные рукава».
Та-ра-рам
Получили мы с Марком Агронским (пом. командира торпедного катера) однажды целую канистру спирта на технические нужды. Служили мы в то время в дивизионе торпедных катеров, и жили как холостяки в комнате на третьем этаже береговой казармы нашего дивизиона. Комната была около 20 квадратных метров, в ней две койки, круглый стол, у входа два шифоньера буквой «Г» и за ними - гадюшник с парой тумбочек.
Женатые офицеры повадились после окончания рабочего дня заходить к нам на стопку спирта перед уходом домой. Так было и на этот раз. Пришли три или четыре человека. Из посуды у нас в хозяйстве был только стакан и эмалированная кружка, по этой причине пили по очереди. Ритуал состоял в том, что каждый наливал себе из графина спирт по потребности, выходил к обществу, со всеми чокался по носу, уходил в гадюшник и там выпивал, запивал водой из другого графина и закусывал.
Наш командир дивизиона, весьма уважаемый нами, имел привычку заглядывать к нам в комнату в любое время суток. Обычно это выглядело так. Открывалась дверь и в комнату стремительно врывалась фигура, напевая та-ра-рам, та-ра-рам, фигура делала круг вокруг стола, наливала из графина в стакан воды, выпивала, заканчивала круг и так же стремительно скрывалась за дверью.
Как только двое из наших гостей налили себе дозу и приготовились к ритуалу чоканья, открылась дверь, и в комнату ворвался комдив. Ритуал был прерван и один из гостей поставил кружечку на стол, а второй стакан на подоконник. Комдив сделал круг, взял со стола кружечку и проглотил содержимое. Осмотрелся и на окне увидел стакан. Запил спирт спиртом из стакана и невозмутимо направился из комнаты.
Кто-то из гостей высунулся в коридор и с сочувствием сказал: «В умывальник побежал запивать».
На следующий день мы ожидали грозы, но комдив сделал вид, что ничего не было. Между прочим, этот дядя во время войны пустил на дно немецкий эсминец. Не каждый поймет, какое это сложное дело.
Торпедный катер в разрезе.
В 1955-ом или в 1956-ом году, когда у власти в стране был Маленков и Булганин, последний приехал на Северный флот, и командование флота решило показать ему, что может флот. В ряду развлечений для высокого начальства была предусмотрена совместная атака двумя дивизионами торпедных катеров и крейсера, на котором находился Булганин и его сопровождающие….
Все было выполнено по науке: один дивизион атаковал ордер с правого борта, другой - с левого борта, катера - дымзавесчики по всем правилам химической и метеорологической науки поставили дымзавесы. Атакующие катера по сигналу начали атаку с разных направлений. И в самый завершающий момент этого действа произошло ЧП.
Дело в том, что сближение с целью на носовых курсовых углах происходит чуть быстрее, чем на углах близких к траверзу. Катер, атаковавший с носовых курсовых углов, прорезал дымовую завесу, произвел залп и пошел на отрыв от «противника», а катер, атаковавший с траверза, в этот момент входил в дымовую завесу. Там они на скорости 45 узлов нашли друг друга. Выходящий из атаки своим форштевнем ударил идущего в атаку катера впереди торпедного аппарата, отстрогал торпедный аппарат с торпедистом и надводный борт от каютного отсека до топливного. Попутно была выведена из строя вся система электроснабжения, и катер остался без связи, навигации и освещения. Выходящий из атаки катер видимых повреждений не получил, но, как оказалось, через несколько минут у него лопнули связи между бортами и днищем, и во всех отсеках началась фильтрация забортной воды. К нему тут же подошел эсминец, и с него попробовали завести подкильные концы, чтобы не дать катеру затонуть. Концы не выдержали веса катера, лопнули, но людей успели снять с катера.
Погода была достаточно спокойная, и командир катера, потерявшего торпедный аппарат и торпедиста, понял, что как только он потеряет ход, катер мгновенно уйдет на дно. Машины работали прекрасно, и винты выдавливали корпус из воды. Не допуская резких поворотов, он повел катер в базу.
В этой трагической истории только тут есть доля юмора. Сигнальщики на кораблях и СНП приучены докладывать кратко и ясно. Сигнальщик с сигнально - наблюдательного поста на входе в губу Долгая Западная позвонил ОД и доложил: «Торпедный катер в разрезе, опознавательных и позывных не дает!» На вопрос оперативного дежурного, что значит «в разрезе», сигнальщик ответил, что он видит мотористов в машинных отделениях.
Командир катера аккуратно выбросил катер на мелкое место, и началось разбирательство и ожидание раздачи слонов.
Когда Булганину доложили об этом происшествии, он принял мудрое решение: «командиров не наказывать, чтобы они не боялись лезть в дымовую завесу».
Шесть пуговиц.
Наш выпуск из училища пришелся на тот момент, когда Никита надумал сокращать флот. По этой причине было много вариантов использования нашего выпуска. То пускался слух, что всех уволят в запас, то ходил вариант переучивания на другие специальности, в общем, не было никакой определенности. Наконец, начальство решило продлить стажировку на год /обычно была: два-три месяца/, а тем временем подумать и решить, куда направить наш выпуск.
Пока шли все эти передряги, шилась форма, готовились альбомы с фотографиями выпуска. Форму заказали в новом ателье, и человек, который заказывал форму, попросил сделать опытный образец, прежде чем он отдаст на исполнение в ателье весь заказ. Все размеры с нас были сняты, и когда его спросили на кого сшить опытный образец, он брякнул первую попавшую в память фамилию - «Петров».
Сшили на Петрова китель, померили, вроде прилично сшит, и дали ателье заказ на весь выпуск.
Примерно так же происходило действо в граверной мастерской, где делались таблички на альбомы. Там на табличке выгравировали: «Лейтенанту Петрову». Потом появились новые слухи и решили на табличках выгравировать «Выпускнику …….». Так у всего выпуска 1956 года и есть на альбомах, за исключением Петрова.
Через неделю после назначения в дивизию торпедных катеров всех молодых лейтенантов захотел лично увидеть адмирал, командир дивизии. В назначенное время собралось нас человек восемь в салоне адмирала на плавбазе. Выходит адмирал, здоровается с нами, что-то спрашивает, о чем-то наставляет, а между вопросами и наставлениями постоянно бросает взгляд на меня. Ну, думаю, сейчас меня командиром дивизиона назначит, а адмирал спрашивает: «Лейтенант, а почему у Вас на кителе шесть пуговиц?»
Посмотрел я - и действительно шесть, а у всех остальных пять. Так и был больше известен как лейтенант с шестью пуговицами.
Сказание о Долгой губе.
Вероятно, где-нибудь за Волгой,
В низенькой бревенчатой избе,
Ничего не слышали о Долгой
Отдалённой северной губе.
И в пустыне, где верблюд шагает
С разными тюками на горбу,
Скотовод-узбек пока не знает
Ни якши про Долгую губу.
И в Крыму, где гроздьями большими
Зреет нежный, сладкий виноград,
На курортах не известно имя
Северного порта Долгоград.
Но однажды в середине лета
Автора забросила судьба
В край земли чудесный этот
Под названьем Долгая губа.
Будучи уверен, что не струшу
В трудной ситуации любой,
Смело спрыгнув с катера на сушу,
Я пошел знакомиться с губой.
Вкруг меня вздымались гор отроги,
Поднимаясь с моря до небес…
Я устал порядочно с дороги
И на них, понятно, не полез.
Я забрался в горное ущелье,
Где скала высокая стоит.
Я пришел сюда с похвальной целью-
Для того, чтоб мыслить и творить.
Здесь зимой бывает много снега,
Здесь, наверно, холодно зимой.
Подо мной внизу стоит «Пинега»,
К морю носом, к берегу кормой.
Я, конечно, мыслю о природе:
Велика ты, Долгая губа,
И торчит на этом пароходе
Наверху всего одна труба.
Я пойду на мостик, ближе к свету,
Прислонюсь к дымящейся трубе
И начну писать поэму эту,
Чудную поэму о губе…
Мягко стелются слова, и нет тут грубых,
Еле слышно тикают часы,
Мысль возникла, что не только губы,
Есть еще на Севере носы.
Я своим чудовищным талантом
Много пользы Родине принес:
Долгогубство воспою дискантом
И начну басить про Канин нос.
(Кирносов Алексей, выпускник ЛВМПУ, Северный флот, 1951 г.)
Предыдущая часть:
Продолжение: